Я сравнивала этот черный день с днем смерти Петра Игнатьевича. Тогда в Ленинграде сердце разрывалось от боли утраты, но это было совсем не так страшно, как сейчас. Да, профессор умер от болезни на наших руках, но он был уже пожилой человек, смерть и без болезни уже стояла у него на пороге. Он умер дома. Да, это было очень тяжело, но мы его сами обмыли, оплакали, проводили в последний путь с миром и приходили часто на его могилку. Мария Константиновна и до сих пор приходит. А здесь молодого мужчину вырвали из его жизни, из семьи, увели туда, где мучения и смерть, туда, откуда мало кто возвращался. Этот день в феврале 1937 года никогда и никто из нас не забудет, ту беспомощность и страх перед жерновами бесчеловечной, безжалостной машины власти, отнявшей у семьи счастье… Мне казалось тогда, что та холодная зимняя ночь заморозила наши сердца навсегда, все чувства превратив в лед. Жизнь изменилась, из нее исчезли все краски, всё стало или черным, или серым.
Мне, приехавшей из деревни и жившей уже в двух поколениях этой семьи, многое было непонятно в современной городской жизни. Я ведь мало куда выходила, общение мое происходило в основном в рамках дома и в заботах о нуждах моих хозяев и их домочадцев. И я никак не могла понять, откуда у нас, строителей коммунизма, как говорил Леонид Петрович, вдруг появились какие-то «враги народа»? Вроде ничто не предвещало, все жили мирно, граждане были довольны своей жизнью. Какой мой хозяин «враг народа»? За что его могли арестовать? Да «партийней» и грамотней его еще надо поискать! Это какая-то ошибка, и ошибка чудовищная. И тут я вспомнила заплаканные и испуганные, опухшие от слез глаза Даши, когда забрали нашего соседа, и губы, шептавшие те же самые слова. Это были вопросы, на которые мы так и не получили ответов.
Как говорится, беда не приходит одна. Так было и у нас. Замолк телефон, никто больше не звонил. Ольгу Николаевну сразу уволили с работы из ее газеты, и она стала перебиваться заработками литературного редактора и корректора где только можно. Слава богу, ее не арестовали и не осудили, как других жен «врагов народа». Страшное горе свалилось на семью и придавливало нас к земле всё сильнее и сильнее.
Через неделю пришло извещение, что нас выселяют и надо в течение трех дней освободить квартиру для новых жильцов. Нам же выделили комнату с кладовкой в коммунальной квартире в доме на Старой площади. Мы поехали посмотреть. Это был какой-то ужас с одним окном на грязный двор. Общая кухня, общий туалет с ванной на пять семей. Но у нас не было выбора. Единственное, что мы смогли выторговать, так это еще два дня на переезд, так как у нас дочь-инвалид.
В этой ситуации были и свои плюсы: мы стали думать о переезде и как его осуществить, вместо того чтоб умирать в слезах от отчаяния. Софья Абрамовна мужественно взяла на себя все контакты с НКВД и Бутырской тюрьмой, куда поместили Леонида Петровича до дня суда над ним. Никаких свиданий, пока идет следствие, две передачи по два килограмма в месяц. Она старалась рассказывать как можно меньше деталей Ольге Николаевне, чтобы не провоцировать лишние слезы.
Комната, в которую нас переселили, была довольно большая, перед ней была кладовка, и справа от нее к самой комнате вел узкий длинный коридор. Всё бы ничего, но Люся никак не хотела переезжать без своего рояля. Мы уговаривали, но каждый разговор об этом превращался в истерики, которых мы боялись, ведь любая из них могла кончиться судорогами. В конце концов мы согласились взять с собой ее любимый инструмент, ведь в этой тяжелой ситуации, которую девочка мужественно переживала наравне с нами, этот рояль дня неё, возможно, был символом прошлой счастливой жизни, того, что дает чувство защиты, стабильности, надежности. Так объясняла нам Софья Абрамовна, ведь рояль занял больше чем полкомнаты. Кладовку мы переделали в комнату для Люси, там же устроили ей умывальник из таза и кувшина с водой. Ольга Николаевна спала на диване вдоль стены за роялем, вплотную к дивану стоял ее письменный стол, где она работала, – корректура, которую ей иногда давали домой, была единственным источником дохода семьи. Игорь спал на раздвижном кресле-кровати, тесном и неудобном, а я каждый день ставила раскладушку впритык к коридору. Условия были просто кошмарные. Как-то удалось втиснуть вдоль стен шкафы с книгами, они напоминали о хозяине и о том, что никто его не забыл.
Софье Абрамовне негде было спать. В те дни, когда она была у нас допоздна и совсем без сил, они ложились, обнявшись, с Ольгой Николаевной на ее узкий и жесткий диван лицом друг к другу, и я слышала их плач.
Соседи оказались людьми простыми, не вредными, но их было слишком много. Было тесно, неудобно, в туалет очереди, которые Люся не могла выстоять. Да, наша семья никогда не жила в коммуналке и не очень понимала, как в ней жить. Начались ссоры, ругань с соседями, Игорь лез в драку, чтобы защитить семью, Ольга или я его уводили, и он сидел в комнате красный, как рак, сжимая кулаки. Мы в нашем положении боялись всего.
