У Игоря, а ведь ему было уже почти шестнадцать лет, ухудшились оценки в школе. С одной стороны, ему было очень трудно учиться, ощущая гнёт такой тяжелой и непоправимой утраты, да и заниматься дома было практически негде, а с другой, к детям «врагов народа» отношение учителей и учеников в школе было очень плохим. Он перестал нас спрашивать, почему это всё происходит именно с нами, так как никто не мог дать ему ответ. Но вопросы «почему?» и «за что?» стояли в его глазах немым укором всем нам, взрослым людям. Он уже не пытался защищаться или драться, когда сталкивался с презрением или злобой к себе и своей семье. Особенно после того, как его вызвали в школе на собрание и потребовали объяснить, как он, комсомолец, допустил, что его отец стал «врагом народа».
Бабушку Соню репрессии не коснулись. Это произошло, наверно, потому, что она к тому времени уже поменяла фамилию на свою девичью, Шапиро, и никому в своем окружении не рассказывала, что сын репрессирован. Были партийные и хозяйственные деятели с такой фамилией, и Софья Абрамовна не отвергала, но и не подтверждала свое родство с ними. Все материальные тяготы по содержанию семьи легли на ее плечи, сноха хоть и старалась, но зарабатывала совсем немного. И психологический климат в семье тоже была ее задача, ни у кого больше не оставалось сил, одно только отчаяние.
Беда не приходит одна, написала я выше, и это так. Мы сначала думали, что Люся, часто находящаяся в своем внутреннем мире, легче других перенесла нашу утрату, но оказалось, что это был просто первый шок, до нее не сразу дошло, что именно случилось. Но по прошествии нескольких месяцев ее сознание, видимо, впустило в себя нашу ужасную реальность. И тогда последовал еще один удар: Люся утром не проснулась. Она дышала, но не реагировала ни на какие попытки ее разбудить. Тело было теплым и мягким, ее можно было переворачивать, как большую куклу, но контакт с ней был потерян. Мама и бабушка кинулись к врачам. Их много побывало в нашей кладовочке у постели девочки, и они пришли к выводу, что в связи со своими психическими заболеваниями и пережитой трагедией Люся впала в летаргический сон. Как будто семье без этого было мало горя и испытаний!
И вот тогда я единственный раз заикнулась Ольге Николаевне о церкви и молитве. Что, может, неплохо бы сходить, помолиться, записочку передать да свечку поставить. Может, Боже смилостивится над семьей и даст послабление горю. Сначала она даже не поняла, о чем я говорю, а когда до нее дошла суть моих слов, ее нельзя было узнать. Лицо покраснело, глаза сузились и смотрели прямо с ненавистью:
– Что? Что ты сказала? Пойти в церковь к попам-кровопийцам? Предать дело моего мужа и партии?
– Ну, может, не все кровопийцы, вон и чудотворные иконы есть, и старцы, – пыталась я смягчить ситуацию, но сделала только хуже.
– Как ты можешь такое предлагать? Чтоб враг воспользовался моей временной слабостью и заманил меня в свои кровавые сети? Никогда!
– Знаешь, Лиза, – сказала она мне, уже немного успокоившись, – я прощаю тебе эти слова, так как ты девушка необразованная, из патриархальной семьи, но слышать такое больше не хочу.
Мне работы тоже прибавилось, но никто из нас не думал о нагрузках, мы просто напрягали все силы, чтобы выжить. И физические, и психологические. Если у меня случалось какое-то свободное время, то я всё же шла в церковь, молилась за наших деточек, ставила свечку, просила Бога о милости к нашей семье. Мы кормили Люсю шприцем через трубку специальной едой. Я ее переворачивала два раза в день, чтоб не было пролежней, обтирала губкой ее худенькое тело, проветривала кладовку, включая вентилятор. По-другому никак не получалось, ведь в комнате не было ни окна, ни вентиляции. Каждое утро я меняла Люсе одежду. Мне было непонятно ее состояние, она была не мертвая и не живая. Во время всех процедур мы разговаривали вслух, иногда обращаясь к ней, я пела песни, Ольга читала ей стихи и какие-то книжки. Врач сказал, что она, может быть, слышит всё, что происходит вокруг нее, и наши голоса, возможно, стимулируют ее к жизни.
Нередко, особенно когда Игорь был в школе, мы сидели около ее кровати, разговаривали вполголоса или пели. В один из таких моментов Софья Абрамовна и рассказала мне историю библиотеки сына. Но чаще мы просто смотрели на нашу девочку, молчали и думали: «Только бы она проснулась!» А дни всё шли и шли. Как мы тогда это всё пережили, откуда взяли на это силы? Я сейчас, оглянувшись назад на то страшное и тяжелое время, просто не понимаю.
И Люся проснулась! Через три с половиной месяца.
