Тут меня Маруся позвала косить дальше. Я работала, а сама думала: ведь это всё, и рожицы в колодце, и облака с крыльями-парашютиками, здесь вокруг, там, где прошло мое детство, а заметил это маленький мальчик-москвич и рассказал об этом мне, уже взрослой женщине, среди этого всего выросшей. Откуда он, асфальтовый ребенок, может знать такое про наш колодец, про наши облака? И почему я сама об этом никогда не фантазировала и ни от кого никогда не слышала за всю свою длинную жизнь?
Я что-то заболталась про Андрейку и многое забыла из того, что происходило в нашей семье. Были события, свидетелем которых я являлась, а были и те, о которых мне только рассказывали, или я узнавала о них случайно из разговоров. Многие из них, как мне кажется, имеют значение для понимания полной картины нашей жизни.
У Лены с Димой после ареста отчима в 1953 году и смерти их мамы годом позже из наследства, кроме маленькой Тани, была еще дача в поселке Мамонтово на реке Уче по Ярославской дороге, немного не доезжая до Пушкина. Лена души не чаяла в этом небольшом доме, куда ехать на электричке около часа до остановки с красивым резным деревянным особняком Мамонтовых у самой станции. Таня, которую она родила в семнадцать с половиной лет, не отличалась хорошим здоровьем, особенно что касалось легких, и дача им, жившим в тесных условиях в центре загазованной Москвы, была необходима. Дима же был моложе, в голове одни гулянки, не было ни забот, ни родителей, которые могли бы сдерживать его желания и поступки. Он просто одолевал сестру требованиями продать дом как можно скорее, а деньги поделить.
Семья Игоря летом тоже ездила каждый год на дачу. Они снимали полдома в местечке Лопасня, на реке с таким же названием, но в сторону Серпухова и Тулы. Мы туда приезжали на летний отдых еще со времен моей работы у Леонида Петровича. После его ареста и нескольких очень трудных лет Лопасня – это было единственное, что семья могла себе позволить. И Ольге Николаевне, и детям выезд на природу был очень нужен, и они снимали эти полдома у одних и тех же хозяев многие годы, с перерывом на войну. Я хорошо помню и сам дом, и обстановку в нашей половине, где находились две комнаты и маленькая кухня с двумя керосинками, и вечные претензии Люси, что ей приходится делить комнату с Игорем и что весь дом пропах керосином. Кроме этого, жизнь летом там была прекрасной. Река Лопасня – извилистая, с крутыми берегами и необыкновенно живописными видами. Мы все любили кататься на велосипедах, которые привозили с собой из Москвы на целое лето, и часто ездили по окрестностям всей компанией, купаясь и просто любуясь красотой. Игорь много фотографировал зеленые от травы и синие от речной воды пейзажи и нас с велосипедами в центре.
– Как главную клумбу, – шутил он.
Игорь тогда начал работать в археологии у своего фронтового друга Николая Мерперта и часто ездил в экспедиции с ним в Нальчик, несколько раз под Куйбышев, потом в Поволжье. Я не знаю, что было в его работе интересного, – фотографировать, как склеивают старые черепки, и те ямы, что копали рабочие? Но ему нравилось. Время на даче в Лопасне, где мы проводили почти всё лето, привлекало не только природой, воздухом, простором у берега реки и переменой городского быта на деревенский, но и своей безмятежностью. Забывались или откладывались в сторону все московские заботы и проблемы. Мы просто жили, отдыхая на природе, впитывая ее всем своим существом, стараясь надышаться свежим воздухом и напиться колодезной вкусной воды до возвращения осенью в город. Игорь со своим нетерпеливым характером и энергией, выплескивающейся часто через край, не мог долго оставаться здесь с мамой и сестрой. Он то и дело уезжал по каким-то делам в Москву, а в Лопасне бывал с нами только наездами. Может, это и хорошо, так как меньше было скандалов с Люсей. Мы часто ездили с ней на велосипедах вдвоем к любимым нами высоким холмам у излучины реки вечером, ближе к закату солнца, и долго сидели молча и смотрели, как большой огненный шар дневного светила медленно завершает свой путь по небосводу, исчезая в искрящихся от его света водах реки, и всё вокруг погружается в сумрак, прохладу и тишину. Мы сидели рядом на высоком берегу, положив в траву свои велосипеды, обе в длинных светлых ситцевых сарафанах, обе молодые. Нас часто принимали за сестер. Мы погружались в это таинство завершения дня, которое происходило ежедневно, но никогда не надоедало…
