На эти и многие другие «почему» мне приходилось постоянно отвечать. Для Андрейки это была первая в жизни поездка, большое приключение, он познавал новые звуки, понятия, знакомился с новыми людьми. Впечатлений было столько, что вечером мальчик засыпал как убитый, порою даже не успев поесть перед сном. Я тоже переполнялась не только своими, но и его эмоциями, и часто мы засыпали вместе.
Я не могу сказать, что моя деревня ему сразу понравилась. Многое было для него не только новым, но и странным. Он, дитя столичного центра, не понимал, почему у нас нет ни асфальта, ни электричества, удивлялся, куда делись в доме водопровод и канализация. Наши простые удобства и средства гигиены ему не нравились, но пришлось привыкать. Также и местная еда его не очаровала нисколько. Хорошо, что дома в Москве готовила в основном я, он знал и любил мою стряпню. И мне приходилось подстраивать наш дневной рацион под его привычки. Наша маленькая полупустая деревня была не приспособлена к приезду шестилетнего москвича. Совсем не приспособлена. И дети были тоже не очень приветливы к осторожному маленькому гостю. Всё время старались напроказничать. То кто-нибудь бросит в нас коровью «лепешку», когда проезжаем мимо, и испачкает чистую красивую рубашку, то другой баловник свистнет в два пальца, когда проходим мимо, да так громко и пронзительно, что Андрейка присядет от испуга и даже может заплакать. А обидчик только засмеется и убежит. Была еще одна вещь, которая моего мальчика и удивляла, и пугала, о чем я даже не подумала вначале, – это моя реакция на обидчиков. Он смотрел широко открытыми глазами, когда я с деревенским размахом и страстью ругалась и грозила местной шпане. В глазах читались и ужас, и недоверие к тому, что он видел. Ведь в Москве он ни такого тона, ни таких слов никогда не слышал не только от меня, а вообще ни от кого в своем окружении. Он, например, спросил меня, что значит «сучий выродок». Ну как это объяснить, особенно понимая, что эти слова он услышал от меня? Мне было в такие моменты очень стыдно.
День наш в деревне начинался рано. Маленькие дети часто просыпаются с первыми лучами солнца и будят всех в доме. Таков был и наш мальчик, да мы с Марусей и сами привыкли вставать с петухами. Мы брали Андрейку везде с собой: и выгонять корову в стадо, и на покос, и на дойку. Но иногда он спал долго, часов до восьми, а бывало, что и до девяти. Мы к этому времени уже почти все дела доделывали и приходили к его кровати, наблюдать, как он спит. В нем всё у нас с сестрой вызывало умиление. Мы просто садились на пол, опираясь локтями о край мягкой перины, клали на руки головы и смотрели молча, как Андрейка дышит и причмокивает своими пухлыми маленькими губками. Они были на вид невозможно сочными и ярко-красными, прятались между круглыми, загорелыми, как спелые персики, щечками. Иногда из-под легкой простыни, которой мы его укрывали в теплые августовские ночи, выныривала его ножка, и мы разглядывали маленькие пальчики и круглую пяточку нежно-малинового цвета. У Маруси порой из уголка глаза выкатывалась непрошеная слеза, она смахивала ее своей грубой и морщинистой от нелегкого крестьянского труда рукой и вздыхала. Ей тоже Бог не дал ни семьи, ни деточек. Так на нас, троих Духовых, и заканчивалась наша родовая веточка. Интересно бы узнать, кого и чем мы там наверху прогневали…
Это было самое счастливое лето в моей жизни. Андрейка не только влюбил в себя всю мою родню, но и изменил мой взгляд на то, что вокруг. Вот мы с ним во дворе достаем ведром воду из колодца. Он смотрит вниз и замирает над свинцово-серой переливчатой поверхностью в глубине деревянного сруба, уходящего далеко вниз.
– Тетя Лиза, смотри, он то улыбается, а то рожицы мне строит! Как его зовут?
– О ком ты говоришь, малыш? Кто улыбается?
– Тот, кто там живет, в колодце.
– Да никого там нет, это просто капли падают вниз, вызывая круги волн.
– Нет, тетя Лиза, в таком месте кто-то обязательно живет, иначе нельзя!
Или другое: мы были с ним и Марусей на сенокосе. Мы с сестрой косили траву корове на сено на зиму, а Андрейка просто лежал в траве и то цветочки разглядывал, то ложился на спину и смотрел в небо. В перерыве я плюхнулась рядом с ним в мягкую пахучую зелень, как в перину, попила воды, уже ставшей теплой от солнца, а он мне и говорит:
– Вот так, наверно, и облака, когда на них ложишься, мягкие и пахучие. Только не всем это разрешают.
– А кому разрешают? – спрашиваю я. – Может, нам с тобой разрешат?
– Наверно, нет, – сказал он задумчиво и, вздохнув, заложил руки за голову. – Это тем, кто легкий, как перышко, или тем, у кого крылья есть, но не как у курицы – на них далеко не улетишь.
– А какие тогда надо? – спросила я и тоже легла на спину и стала разглядывать облака над головой.
– А ты разве не знаешь? Когда спишь, можешь иногда летать, но крылья не такие, а как парашютики у одуванчиков. Мы, когда спим, становимся легкими и добрыми. И тогда нам можно полежать на облаке.
