Сначала эту банку хранили у Тани под кроватью. Там было темно и тепло. Но тут случилась оказия: Таня иногда пробовала сладкое вино через трубочку, и ее засек Андрейка. Ей пришлось и ему дать попробовать. Было сладко и немного терпко, им обоим понравилось. А выпитое долили водой из-под крана. Цвет у настойки был густо-фиолетовый, и подмены никто не заметил. Так они повадились отпивать сладкое винишко, даже вставляли трубочки одну в другую, а другую в третью и, лежа у Тани на кровати, посасывали поочередно из заветной баночки с комфортом, а потом доливали водой. Но вот настал день, когда Игорь решил этим вином угостить друзей, пришедших к нам в гости. Он достал банку, налил напиток в кувшин через марлю и рассказал целую историю про это вино, восхваляя его качества. Разлили по бокалам, чокнулись и начали пить. И сразу все поняли, что что-то не то – это было не вино, а одна вода светло-фиолетового цвета. Вышло очень неудобно, Игорь прямо покраснел до кончиков ушей и стал глазами искать виноватых. Таня юркнула под стол и забилась в самый угол. Андрейка под взглядом отца хотел сделать то же самое, но я его схватила и прижала к себе, защищая от возможной опасности. Когда Игорь ругался громко и зло, мальчик прямо вздрагивал у меня на груди, а я его гладила успокаивающе по спинке и говорила тихо в самое ушко:
– Не бойся, мой маленький, я тебя никому в обиду не дам! Пусть покричит, а ты не бойся, ты со мной.
Все гости только посмеялись над происшедшим и давай рассказывать, какие у них курьезы случались с детьми, но Игоря было уже не остановить. Он схватил Андрейку за руку, которой тот обнимал меня в страхе, и постарался оторвать от меня. Но не тут-то было! У меня хватка деревенская. Я его оттолкнула, он отлетел от меня и мальчика на два метра, я встала из-за стола, а Андрейку спрятала за своей спиной. Думаю, что и на меня смотреть было не очень приятно в этот момент: взгляд яростный, дыхание тяжелое, Игорь от моего вида даже сделал шаг назад. Я ему кричала с угрозой, и голос мой стал низким и решительным:
– Не трожь мово́! Вон у тебя своя есть, над ней и куражься сколько хочешь, я слова не скажу. А мово́ не смей трогать никогда. Тронешь хоть раз – всю жизнь потом будешь жалеть!
В этот момент мне казалось, что тот посягнул на что-то святое и только мое! Это нельзя было сравнить ни с собственной комнатой, ни даже с матерью и Марийкой, жившими в далеком Ракушине. Это было такое, за что я могла не задумываясь отдать свою жизнь, а может, даже и убить. Боже мой, какой ужас я говорю! Но тогда я чувствовала себя именно так. Андрейка плакал от испуга, а я даже этого не замечала в своем запале. Двинув боком стол, взяла мальчика на руки и ушла к себе в комнату. Нас сопровождало гробовое молчание всех сидящих за столом, но мне было все равно. Танюшка вынырнула из-под стола и, спрятавшись в моей юбке, ушла с нами.
В нашей комнате было тихо, и в окно светило закатное солнце. Я села на свою кровать, дети молча пристроились с обеих сторон и прижались ко мне. Так мы и сидели, успокаиваясь и смотря, как солнце прячется всё ниже и ниже за крыши соседних домов. После пережитого страха было такое впечатление, что мы попали в другой, добрый и красивый мир, вырвавшись из какой-то злой сказки. Через пять минут слезы у детей уже высохли, и мы смеялись над каким-то пустяком и тормошили друг друга, но руки у меня всё еще тряслись. Такими нас и застала Лена, пришедшая утешить и посмотреть, как у нас дела. Она была очень удивлена, что уже никто не плачет, и обняла меня с благодарностью. Больше в нашей семье такие ситуации никогда не повторялись.
Ну, из помещений новой квартиры я забыла рассказать только о балконе. Там зимой стояли квашеная капуста, домашние замороженные пельмени и всякая всячина, которую некуда было в квартире деть. Что я забыла еще описать? Ах да, в коридоре, которым Игорь отгородил комнату «старших» и сделал длинный проход к нашим с Таней комнатам, одна сторона была сделана как ряд шкафов. Они стали основным хранилищем. Там лежали все наши вещи, от постельного белья для всей семьи и зимних вещей до большого праздничного столового сервиза Кузнецовского фарфорового завода, доставшегося от отца Ольги Николаевны, рижского священника. Там же на отдельной большой полке лежала стопка домашних альбомов, которые мы все любили рассматривать. Они были разного размера и возраста, от небольших и потрепанных временем до современных, больших и красивых.
