Меня разбудил громкий церковный хор и народное пение. Мами включила музыку на полную, будто надеясь, что звук пройдет сквозь стены к заблудшим душам и дарует им спасение. Звонко гремела посуда. Обычное дело. Мами суетилась по дому, топая громче и хаотичнее обычного, звеня, грохоча, хлопая дверями и дверцами шкафчиков, прибираясь, шурша и шаркая, торопясь, будто время было на исходе. Спи я подольше, она бы достала пылесос, жужжала бы им все громче и громче, приближаясь к моей комнате, словно тут извергся вулкан пыли, и она непременно должна ликвидировать последствия. Она выключила пылесос и постучала.
– Lamuka! Lamuka! Lelo mukolo ya yenga [15].
– Знаю я, какой день, – прорычал я в ответ.
Воскресенье ничем не отличалось от любого другого дня, для меня точно, но даже с ростом в 185 см и весом в 95 кг (в хорошие времена) я не смел сказать этого моей полутораметровой матери.
– Olali? [16]
– Нет, я не сплю.
– Kasi, bima te [17].
– Иду.
Я вылез из постели, взял себя в руки и отправился на кухню, где Мами по телефону убеждала кого-то, что она слушает и что все будет хорошо. Я залил хлопья молоком и сел на диван в гостиной перед телевизором. Она пошла за мной, не вешая трубки, но прервалась и спросила, собираюсь ли я в церковь.
– Нет, сегодня не пойду. У меня очень много дел… – В ответ она фыркнула. – По работе, – добавил я, оправдываясь.
– Mais, comment cahque fois c’est
– Мне все равно, что пастор Батист хочет поговорить со мной.
– Alors! [19] – завопила она, прикрыв телефон ладонью.
– Я занят. Не пойду! – ответил я, стараясь выдать тот же напор. Хотелось кричать и рявкать, как на учеников, сеять страх в крови. Но я не мог и едва ли достойно возразил.
– Знаешь, порой ты просто упертый мальчишка! – сказала Мами и дала мне подзатыльник, достаточно крепкий, чтобы я понял: она все еще вправе их давать. Даже молоко с хлопьями пролилось из ложки, которую я аккуратно подносил ко рту.
Мами вернулась к прежним делам и к телефонному разговору, стала суетиться вокруг, будто я невидимка. Сердце заколотилось так, будто его, как грушу, дубасили двумя гигантскими кулаками. Я вышел из гостиной и потопал в свою комнату свинцовыми шагами. Открыл и захлопнул за собой дверь, без перебора, просто чтобы она это услышала.
Через пару минут церковная музыка и прочая какофония утихли, я услышал скрип и хлопок входной двери. Лег на кровать, уставился в потолок, думая, как обстоят дела с мамами у моих друзей. Но большинство из них уже не живут с мамами. Копить деньги на собственное жилье так глупо, особенно в таком дорогом городе. Может быть, через несколько лет я смогу позволить себе первый взнос за какую-нибудь каморку и съедусь с тем, кто тоже не прочь спать стоя. Но так было не всегда: не было тяжести и давления. Пока отец не ушел, все было по-другому, но то было давным-давно, хотя его присутствие все еще чувствуется в доме: в фоторамках и беседах. На самом деле он не уходил, но думать так легче, чем признать его смерть, потому что смерть проводит перед нами черту, заставляет осознать конец. Что рано или поздно все закончится. Когда я говорю, что он ушел, мне легче думать, будто он все еще где-то в этом мире – живет, как человек, плохой или хороший. Он, в конце концов, был довольно популярен. По словам других, потому что Мами о нем почти не говорит. Другие же говорят: «Отец у тебя был высокий и большой, как медведь, но учтивый и с приятным голосом», «Твой отец столько раз меня выручал, что я ему по гроб жизни обязан», «Каждый раз, как смотрю на тебя, вижу его». Они явно смотрят на ту сторону лица, которую я никогда не видел. Постоянно забываю, что в моей внешности есть половина чьей-то чужой. Что для окружающих я даже на самостоятельного человека не тяну.
Может, и мне стоит уйти, но я боюсь оставлять Мами одну. И, в конце концов, без разницы – ушел ты или умер, результат один. Все уходят. И какое же в итоге нам нужно спасение? Что есть религия, как не вера в существование кого-то, кто никогда нас не покинет? Что есть спасение и от кого мы силимся спастись, как не от нас самих? От наших бесов, наших страхов? Которыми мы и являемся. Эти монстры внутри, наши монстры, безликие силуэты, таящиеся в ночи. Мы смотрим в зеркало и бежим от ужаса увиденного, но монстры не отстают от нас ни на шаг, ведь они укоренились глубоко внутри.
Наступил вечер. Я вышел на улицу. Было холодно. Порывистый ветер обдувал лицо, по щеке скатилась одинокая слезинка. Казалось, я заплачу прямо там, на улице перед прохожими, снующими туда-сюда в своем блеклом и беззаботном мире. Я не знаю, откуда налетает эта грусть, словно ветер.
