– Что ж, ты это сказал, и звучит не так уж плохо.
– Наверное, они всегда ассоциировались у меня с какими-то отчаявшимися гиками в очках, живущими в каком-то клоповнике или подвале, которые пишут незнакомой девушке с картинки, что она – любовь всей их жизни.
– Так… это же ты?
Он взглянул на меня с легким раздражением, а я рассмеялся, уверяя его, что шучу.
– Ты в детстве пересмотрел мелодрам девяностых годов, – прибавил я.
– Неправда.
– Да ты же на зубок знаешь как минимум пять.
– Это да. Но они хороши. – Мы снова засмеялись, обстановка разрядилась.
– Хотя мы всегда пользовались сайтами знакомств.
– О чем ты? – спросил он с любопытством.
– Те старые чат-румы были по сути сайтами знакомств… А помнишь «Эм-Эс-Эн» [20]? Один большой сайт знакомств.
– Тот мессенджер? Да неправда.
– Разве? То есть ты заходил туда ради высокоинтеллектуальной беседы и глобальных новостей?
Джалиль потупил глаза в сторону, вспоминая далекое прошлое.
– Вот именно! – вторгся я в его ностальгию. – Мы были озабоченными подростками, которые просят девчонок включить вебку.
– Когда все было так просто.
– Так кто же эта девушка?
Он расплылся в широченной улыбке.
– Ее зовут Амина. Очень красивая. Показать фотку?
Он потянулся к ноутбуку, но я остановил.
– Не надо, просто расскажи о ней, – сказал я.
Для него красота всегда была чем-то материальным, как картинка, которую надо показать и увидеть.
– Ну, ее семья из Пакистана, она скромная, ищет долгих отношений с перспективой семьи. – Он рассказывал: лицо его светилось, будто под кожей сидели светлячки, или будто он маленький мечтающий ребенок, у которого спросили, кем он хочет стать, когда вырастет; тогда казалось, что все возможно.
– Мы общаемся уже две недели, она такая классная. У нее очень сексуальный голос, когда мы говорили по телефону, у меня даже вста…
– Стоп! Без подробностей!
– Что? – засмеялся он.
– Слишком много подробностей, – ответил я, и он вновь засмеялся, я тоже засмеялся и смотрел, как он светится радостью.
Майкл идет вдоль 64-й улицы. Безмятежное воскресное утро. Он один, и лишь прохладный ветерок следует за ним. На земле под ногами хрустят осенние листья. Темно-коричневые ботинки сливаются с облетевшей листвой деревьев, тянущихся макушками ввысь. Дома аккуратно расставлены и выкрашены в разные оттенки: от серого к голубому, в красный, белый и так далее. Ему тут не место, в своем теле тоже. Майкл проходит дома, каждый из которых отзывается воспоминанием. Навстречу по улице идет пожилая женщина, а перед ней на поводке топает собачка какой-то милой породы с темной шерстью. Он собирается улыбнуться и поздороваться.
Слева от Майкла не похожий на другие дом: покосившийся, ветхий; деревянная обшивка выцвела, краска облезла, как обожженная кожа. Буйная ярко-зеленая поросль вылезла на тротуар и захватила стены дома. Она покрыла весь гараж и начала поглощать машину, контрастно выделяясь на покрытом ржавчиной голубом. На втором этаже два окна: одно заколочено, другое треснуто, стеклянные лампы, овитые черной ковкой, а рядом лестница к заколоченной двери.
Майкл садится на ступени. Пожилая женщина приближается, собачка бодро машет хвостом впереди. К его удивлению, вид чужака не трогает женщину. Они здороваются. Радостный питомец подходит к Майклу.
– Вы ей нравитесь, – говорит женщина. – Ей немногие по душе.
– Я просто шел мимо и увидел этот дом, – указывает на здание Майкл. – Вы не в курсе, что с ним случилось?
– Ох, – отвечает она, – здесь был ужасный пожар, – пауза, – года два назад. – Дальше она рассказала, что владелица здания хотела реставрировать его, но так и не сделала этого. Майкл стоит, молча внимая истории. Женщина с собакой заканчивает рассказ и уходит. Он идет дальше по улице, думает о здании, которое раньше было чьим-то домом. О воспоминаниях, все еще витающих, живущих в каждой комнате, о смехе и плаче, о запахах: горячей еды и парфюма, а потом гари, гари, еще гари. Может, дома совсем как люди. И нам тоже очень нужен уход, а еще нечто живое внутри нас, чтобы сами мы были живыми. Хотя какая разница, ведь мы в итоге все возвращаемся к природе, к смерти, подчиненные воле земли. И может, может, в самые откровенные моменты бытия все мы – просто дома, которые горят, а любовь – это спасающая нас вода. Может, любовь – это когда кто-то видит всю разруху после пожара, всю красоту в нас (наши воспоминания и истории), ремонтирует нас и превращает в дом для жизни.
Майкл доходит до конца улицы и сворачивает налево. Перед ним возникает церковь с большим крестом над входом. На лужайке перед ней тоже стоят кресты – десятки, дюжины, – покрытые белоснежной краской, с именами и датами. У него за спиной раздается чей-то голос, объемный, с прокуренной сипотцой и вибрато:
– Кресты поставлены за каждого застреленного в городе в этом году.
