– Я всегда осуждал тех, кто соглашается с известным и очень удобным афоризмом: у каждого народа такое правительство, какого оно заслуживает. Есть еще один вариант: у каждого народа правительство по его образу и подобию. Мне всегда казалось, что это клише выражает открытое презрение к народу и непростительную снисходительность к эгоистичным и жестоким правителям. «Ведомые неповинны в преступлениях ведущих», – если не ошибаюсь, это написал Гюго, не помню, где именно. Но я начинаю думать, что люди, видящие в посредственных правителях отражение их народов, не так уж неправы. Смотрю на наших соотечественников и думаю: в самом деле, а заслуживаем ли мы лучшего? Мы ведь тоже рыбы. Большой косяк сардин. Что мы делаем, поодиночке или сообща, чтобы получить нечто получше, чем аморальные продажные политиканы?
– Никогда не рассуждал в таких категориях. А сам-то ты что об этом думаешь? Заслуживаем ли мы лучшего, мы, как отдельные личности и как народ?
В этот момент зазвонил телефон. Шериф посмотрел на него, но не взял трубку.
– Сегодня в университете Ба Му Сёсс учреждает координационный совет протестных действий, – сказал он. – Я туда не пошел. Это они звонят. Наверное, хотят, чтобы я написал им колонку в газету. Но мне не очень хочется с ними разговаривать. И больше не хочется писать им колонки и аналитические обзоры.
– Почему?
– Я не готов подписываться под тем, что делает Ба Му Сёсс. Движение увязло в регулярных и бесполезных протестных акциях. Наша борьба важна, необходима и бесстрашна. Но, к сожалению, безрезультатна. Она ничего не меняет. Наша деятельность поддерживает существующий порядок вещей, иллюзию идейного противостояния с властью. Но поддержание существующего порядка вещей всегда на руку власти. Надо идти дальше. Надо делать больше.
– То есть Ба Му Сёсс должно переформатироваться и стать политической партией? Ты это имеешь в виду? Выйти на арену борьбы и запачкаться, вместо того чтобы играть в незапятнанных стражей демократии?
– Нет, я не это имел в виду. Политическая игра в итоге всегда подчиняет тебя своим правилам. Она – жернов, мы – зерна, а зернам никогда не переделать жернов, который всегда будет перемалывать их и превращать в пыль. Нельзя изменить существующий порядок изнутри, проникнув внутрь системы, это иллюзия. Внутри системы можно только измениться самому. От занятий практической политикой. От порядка вещей. Порядок вещей не изменить никогда. Во всяком случае, таким способом.
– А каким? У тебя есть предложение?
Он кивнул, но тут же оговорился, как будто его предложение еще не совсем созрело:
– Хотя нет… Я не уверен. Не знаю. Я ищу третий путь. Смотрю на происходящее в эти дни и убеждаюсь: надо делать что-то другое. Выходить на улицы, сражаться с жандармами, отведать полицейских дубинок и слезоточивого газа, кричать, забрасывать камнями Национальное собрание, Дворец правосудия или Дворец республики, скандировать имя Фатимы Диоп со слезами на глазах, под палящим солнцем – о’кей. А что потом? Что дальше?
Я не нашелся с ответом. После недолгой паузы Шериф заговорил снова:
– В общем… Расскажи о себе, Миньелам. Что ты, в сущности, здесь делаешь? Собираешь материал для новой книги?
– В каком-то смысле да.
– Надеюсь, в этой новой книге ты сможешь полнее выразить себя. То, что я сказал о Ба Му Сёсс, можно сказать и о писателях. Они способны на большее. Я не говорю, что от литературы нет никакой пользы. Литература внушает мне благоговейный страх – поэтому я никогда не стану писателем. Но я говорю тебе: лучше не писать, если не ставишь перед собой цель заставить содрогнуться хоть одну душу. Пожалуйста, не надо писать еще одну «Анатомию пустоты». Эта книга была адресована только тебе самому. Ты стоишь большего. Ты должен писать гораздо лучше. Напиши для нас великую книгу, Миньелам. Великую политическую книгу.
Я улыбнулся. Я был готов к этому: после публикации «Анатомии пустоты» Шериф уже вел со мной такие разговоры. Он упрекал меня в том, что я отвлекся от социальной тематики и ушел в самокопание. Он не поучал меня, как те придурки, которые убеждены, что лучше знают реальную, настоящую жизнь. Нет, в его словах слышалась искренняя растерянность человека, который не узнает своего друга.
Это правда, что когда-то у нас были одни и те же идеалы. Могу сказать даже, что из нас двоих я был бóльшим радикалом. Но люди меняются. Да и надо ли, чтобы мы оставались такими, какими были? Застывшая во времени верность себе – не более чем химера; это ослепление, над которым смеется жизнь: жизнь с ее внезапными поворотами, с ее непредсказуемостью, с ее обстоятельствами, порой сметающими некогда незыблемые ценности и принципы.
