Я помедлил с ответом. Должен ли я был сказать правду? Я не хотел признаваться ей, что вернулся в Сенегал ради Элимана и «Лабиринта бесчеловечности», так же как не решился признаться в этом родителям: из страха, что мой поступок сочтут легкомысленным или неуместным. Лучше солгать, чем рассказывать об увлечении, которое в сложившейся ситуации могло выглядеть неприличным. Какую ценность, какой смысл имеет мое расследование перед лицом событий, которые развернулись в стране несколько дней назад? Что значит творческий путь писателя в сравнении с бедствиями народа? Поиски главной книги в сравнении с желанием отстоять свое человеческое достоинство? Литература в сравнении с политикой? Элиман в сравнении с Фатимой? И я решил солгать. Сказал Аиде, что приехал в отпуск повидаться с родными.
На следующий день мы с Аидой, собираясь расходиться каждый по своим делам, стояли на оживленной улице в задумчивости: что подойдет для прощания? Быстрое чмок-чмок? Долгий поцелуй? Рукопожатие? Небрежный взмах пальчиками? Улица стесняла изъявление чувств, как и культура, и взгляды прохожих, и наш цвет кожи, и ее длинные волосы, туго заплетенные в косу за спиной, вбирающую в себя лучи полуденного солнца. Но, скорее всего, мы стеснялись друг друга: наше прошлое, на одну ночь извлеченное из мрака забвения, давило на нас тяжким грузом. По молчаливому обоюдному согласию мы выбрали быстрое однократное чмок, почти у самого рта. Я озаботился стереть перед возвращением домой красный след от помады. Она направилась в университет Шейха Анта Диопа, на учредительное заседание координационного совета Ба Му Сёсс. Мы обещали писать друг другу сообщения.
Когда я пришел домой, мама метнула в меня один из тех взглядов, которые без слов говорят: я твоя мать, и я знаю, чем ты занимался сегодня ночью. Однако она не задала никаких вопросов, отец – тоже. Вторую половину дня я провел дома, с младшими братьями и родителями, заново привыкая к их повседневной жизни, от которой во Франции у меня не осталось даже воспоминаний.
Пришла эсэмэска от Аиды: «Признаюсь, я скучала по тебе. Весь этот год мне хотелось написать тебе, но я удерживалась, чтобы не потерять лицо. Чтобы не усложнять жизнь. Но жизнь усложнилась сама собой. Мне тебя все еще не хватает. Все мои чувства требуют тебя. Они хотят снова узнать тебя. И хотят, чтобы ты снова узнал их. Тем не менее я считаю, что нам больше не надо встречаться. Знаю, я противоречу сама себе, но это так. А чего хочешь ты?»
«…Ты, наверное, хочешь, чтобы я сказала, что за человек он был? – говорила гаитянская поэтесса Сиге Д. – На этот вопрос нет простого ответа,
Он никогда не участвовал в интеллектуальных или политических дискуссиях, которые велись в нашем кружке. Но никто не сердился на него за это. От него как будто и не ждали, чтобы он высказывался. За этим негласным уговором, пожалуй, даже просматривался определенный снобизм. «Знаете, мы провели вечер с молчаливым и мудрым Элиманом, этим таинственным африканцем, таким остроумным в своем безмолвии». Впрочем, никто никогда не задавал ему вопросов, даже если речь заходила об Африке. Не хочу сказать, что происхождение придавало вес его мнению об африканских делах, но, думаю, всем хотелось узнать, что он, как африканец, думает о тех или иных событиях на родном континенте. Это был канун 1960-х. Независимость африканских государств вызывала большие и ожесточенные споры по всему миру, не исключая и наш салон. Но единственный африканец в нашем кругу ни слова не говорил по этому поводу.
И вот однажды вечером в 1958 году, да, в октябре 1958-го, мне надоело выказывать ему особое уважение, чтобы не сказать почтение. Мы обсуждали сенсационный отказ Гвинеи участвовать в предложенном де Голлем референдуме о создании Французского сообщества. Я встала и обратилась к нему: «А вы, месье Элиман, что вы думаете об этом решении народа Гвинеи? Или вы ничего об этом не думаете и ваша единственная реакция – это презрительное молчание, которое мы наблюдаем в последние месяцы? Может быть, вы считаете, что мы недостойны услышать ваше мнение? Но, может быть, этого достоин гвинейский народ, который лично я нахожу потрясающим? Вам так не кажется?»
