В начале 1939 года состояние Мосаны ухудшилось. Безумие усиливало свою власть над ней. Теперь она целыми днями сидела под манговым деревом. И смотрела на кладбище, где мы похоронили нашего мертворожденного ребенка. Однажды она сказала мне, что думает об этом ребенке – это была девочка. Но я знал: она думала еще и об Асане и Элимане, чьи тела были неизвестно где. На самом деле, глядя на деревенское кладбище, она пыталась создать воображаемое кладбище, где нашлось бы место для этих двоих, так любимых ею и покинувших ее. В своем воображении она приготовила для них одну могилу. В середине 1939 года я поступил в ученики к суфию, а в Европе, как рассказывали, в это время началась еще одна война. У меня война была здесь – пришлось воевать с безумием Мосаны. Я решил, что попробую исцелить ее сам. Что было дальше, ты знаешь. Моя неудача. Манговое дерево. Мои постоянные посещения. Мой вопрос. Ее молчание.
Итак, в тот день 1945 года Мосана тронула меня за руку. Она вернулась, чтобы ответить: я видел это в вещем сне. Я долго ждал. Тридцать лет ждал, когда она мне скажет, почему выбрала его, а не меня. И вот она заговорила:
– Я выбрала тебя. Доказательство – то, что я здесь, и ты тоже здесь, Усейну, рядом со мной. Но я устала. Приходи завтра, и мы поговорим об этом. А сегодня я устала, мне нужно, чтобы задрожала земля.
Меня так взволновал звук ее голоса, которого я не слышал по меньшей мере пять лет, что я не посмел ей противоречить, не посмел задать все вопросы, теснившиеся в моем сердце. Я не понял ее слов о том, что ей нужно, чтобы земля задрожала, но это меня не беспокоило. И я ушел домой. Назавтра я опять пришел к манговому дереву. Мосаны там не было. Я искал ее повсюду, искал целыми днями. Она словно испарилась. Некоторые из деревенских жителей, чьи дома были недалеко от мангового дерева, будто бы видели, как она ночью зашла на кладбище. Но не видели, как она оттуда вышла. Эта история была слишком похожа на начало какой-то легенды, чтобы я в нее поверил. Я продолжал поиски, но спустя несколько недель (я даже побывал в городе) был вынужден признать: Мосана исчезла. Это означало, что страница моей жизни окончательно перевернута. Прошло много времени, прежде чем я смирился с ее уходом. Я не соблюдал по ней траур. Потому что не мог и не хотел. Вот уже больше тридцати лет каждый вечер я жду, что она переступит порог этой комнаты. Наверное, я умру с этой надеждой. Годы спустя я встретил твою мать. Ты родилась через пятнадцать лет после того, как Мосана покинула свой приют под манговым деревом. Вокруг меня тьма, но в этой тьме я вижу только ее. И хотя я любил Куре, Нгоне и Диб, любил твою мать, в своих снах я вижу только Мосану. Я вижу ее такой, какой увидел много лет назад, в воде, когда потерял зрение. Она обнажена и улыбается. Бывают вечера, когда я плачу. Бывают вечера, когда я сержусь на нее. Спрашиваю себя, куда она ушла. А еще спрашиваю себя, что она сказала бы мне на следующий день, если бы была на месте, как обещала. Впрочем, это уже не так важно. Она дала мне ответ.
Я хотел рассказать тебе все это. Знаю, скоро ты уйдешь навстречу своей судьбе, и мы, наверное, больше уже не встретимся. Ты должна была узнать это до того, как мы расстанемся. Я не прошу, чтобы ты меня…
– Я тебя не прощаю, – сказала я, собрав остатки мужества. – Не прощаю за то, что, когда я еще была во чреве своей матери, ты приговорил меня – счел недостойной любви. Смотрю на тебя сейчас – и ненавижу. Всеми силами души. Ненавижу тебя. В детстве я так страстно желала быть любимой тобой, что моя ненависть – сегодня уже не более чем изнанка былой, умершей любви. Мое несчастье в том, что я любила тебя. От этой неразделенной любви уже ничего не осталось. Твои объяснения ничего не меняют. Я только еще больше презираю тебя. И не прощаю.
Он спокойно ответил:
– Я не прошу у тебя прощения, Марем Сига. Только хочу, чтобы ты знала. Я не смог полюбить тебя по причинам, которые назвал. Можешь сердиться на меня за это хоть всю жизнь, если сердце тебе подсказывает. Я не обижусь. На твоем месте я, наверное, тоже ненавидел бы меня. Но помни: даже если ты меня ненавидишь, я всегда буду здесь. Я закончил. Мне остается только отдать тебе кое-что. Это мое завещание. И твое наследство. А потом ты сможешь уйти. И я тоже».
– И тут, продолжала Сига Д., отец засунул руку под подушку и вытащил оттуда книгу. Он отдал мне ее, не сказав ни слова, и больше уже не прерывал молчания. Так у меня оказался «Лабиринт бесчеловечности». Экземпляр, который я тебе дала, – тот самый, который мой отец прятал у себя с 1938 года. И с той ночи 1980-го, той исповедальной ночи, эта книга сопровождает меня повсюду. Книга моего двоюродного брата Элимана Мадага, он же Т. Ш. Элиман.
Я открыл глаза. Матушка-Паучиха пристально смотрела на диван. Тело ее отца не шевелилось. Вскоре оно начало медленно таять и в конце концов исчезло, издав последний хрип и забрав с собой свою верную пепельницу, наполненную песком и мокротой.
