…но действительно ли я не знаю, точно ли я не знаю, кто его отец, – нет, конечно, такие вещи всегда знаешь, или, по крайней мере, чувствуешь, я в этом уверена, но я буду молчать, потому что нет никого важнее меня самой, так или иначе, это дело прошлое, и пусть все остается как есть, каждый в этой истории думает, что дело обстоит так, вот и отлично, Элиман думает, что его отец Асан, Асан думает, что Элиман его сын, Усейну думает, что Элиман его племянник, Элиман думает, что Усейну его дядя, Усейну думает, что я блудница, что я изменила ему и отдалась Асану, который уехал, убежденный в том, что дал потомство, а я смотрю на все это и знаю правду, но земле я говорю, что не знаю, потому что иначе она не рычит, а без ее рычания все немного усложняется, вот я ей и говорю то, чего она не хочет слышать, и это меня вполне устраивает, но в глубине души я спрашиваю себя, почему вся земля вмешивается в мою жизнь, Усейну спрашивает меня, «почему он», земля спрашивает, кто отец, отстаньте от меня с вашими вопросами, отстаньте, вы слишком много их задаете, оставьте меня в покое, я мать Элимана, и это все, что имеет для него значение, я сказала ему это перед отъездом, и он сказал мне, что вернется, но не вернулся, а я его жду, потому что это его я жду, а не Асана, которого я, конечно, любила, как любила и Усейну, но жду я, разумеется, того, кого один из них считает сыном, а другой – племянником, хотя, возможно, все наоборот, но так или иначе, от каждого из них ему что-то передалось, но никто не знает, вот отчего земля сходит с ума, и рычит, рычит, к моему удовольствию, такому большому, что однажды, быть может, я расскажу ей историю о том, как в тот вечер, когда Усейну пришел в большой город, к дому, где мы жили, я услышала его спор с охранником, которому Асан, перед тем как отправиться в поездку по стране с миссионерами, приказал никому не открывать; я два дня просидела дома одна и не знала, куда деваться от скуки, и когда я услышала разговор на улице и узнала голос Усейну, я едва не выкрикнула его имя и не выскочила к нему, но вспомнила о том, как мы расстались, о грубых словах, которые он бросил мне в лицо, – «взбесившаяся негритянка, девушка, забывшая честь», – я не забыла эти слова и никогда не забуду, и вот когда они мне вспомнились, я передумала, хоть у меня и было желание видеть его, говорить с ним, спросить, как его дела, сказать, что я люблю его, но люблю также и его брата, и что я хотела провести какое-то время с Асаном, после того как все эти годы просидела в деревне с ним, Усейну, сказать, что не хочу выбирать между ними, хочу сохранить и того и другого, потому что у каждого из них есть что-то нужное мне, но ни один мужчина не станет слушать такое, они хотят все или ничего, каждый хочет ваше тело для себя одного, поэтому я решила ничего ему не говорить, потом мне пришла одна мысль, и, пока охранник препирался с Усейну, убеждая того уйти, я перелезла через стену вокруг дома и очутилась на соседней улице, я тогда была еще молодая. Сильная и ловкая, охранник меня не заметил, он стоял спиной к двору, а бедный Усейну не мог ничего видеть; я дождалась, пока охранник прогонит Усейну, и пошла за ним, на расстоянии, пользуясь тем, что наступал вечер, и легче было остаться незамеченной; в сумерках он пошел через город, казалось, он не знает, куда идет, это меня удивило, ведь когда видишь слепых, обычно кажется, что они точно знают, куда идут, даже если передвигаются ощупью; пока я шла, я много раз говорила себе: подойди и заговори с ним, но что-то меня удерживало, и я продолжала идти в отдалении, ожидая удобного случая, и случай наконец представился, когда после долгого перехода он вошел в какую-то убогую харчевню в предместье; выждав несколько секунд, я вошла тоже, но не увидела его там; я спросила у хозяина, где человек, который только что вошел, тот ответил: «Он ужинает», затем спросил: «Чего тебе?» – и тогда я решила рискнуть по-крупному: осмотревшись, я поняла, что это за место – бордель под видом харчевни, да и хозяин был больше похож на управляющего борделем, чем на хозяина харчевни; я сказала, что мне нужны деньги и что этот мужчина, с которым я только что встретилась на улице, предложил мне пойти с ним, если я хочу заработать, я чуть-чуть подумала (это должно было объяснить, почему мы не вошли вместе) и решилась, но хозяин, похоже, не поверил в мою историю, а может, и поверил, но захотел свою долю: он заявил, что здесь не дом свиданий, во всяком случае, не бесплатный, тогда я обещала ему половину, если он поможет, он сделал вид, будто колеблется, потом согласился: «Ты молодая, пышная, он будет в восторге». И велел подождать снаружи, пока он все уладит, я вышла и стала ждать в темноте, как настоящая уличная девка, прохожие бросали на меня взгляды, полные желания, но к этому желанию примешивалось отвращение, то ли к самим себе, то ли ко мне, я толком не поняла, но так или иначе, было ясно, что я им нравлюсь, что они хотят меня, один даже сказал мне: «Это ты, Салимата Диалло?» – я сказала: «Нет», а он сказал: «У тебя бедра, как у нее» – и, уходя, добавил, что однажды он будет прыгать на этих бедрах, странно, при этом я испытала жгучий стыд и одновременно безмерную гордость, какой не испытывала никогда, я казалась себе святой блудницей, божественной блудницей, необходимой для спасения проклятых душ, и я уже начала подавать знаки прохожим, когда хозяин притона вышел ко мне и сказал: «Все в порядке, он наелся и напился, забирай его, о цене мы договорились, он в такой-то комнате», я неизвестно зачем сказала: «Спасибо», нашла эту комнату, постучалась, Усейну сказал: «Входи», я вошла и увидела в полутьме на постели его тело, обнаженное, готовое к любви, лицо я разглядела с трудом, он ничего не сказал, но я почувствовала, что он полон ярости, и подумала: сейчас не время для разговоров, это не нужно ни ему, ни мне, я хотела совсем другого, я разделась и легла рядом с ним, он набросился на меня с яростью, с бешенством, он хотел овладеть мной, сделать меня своей вещью, но не тут-то было, не он один в этой комнате пребывал в растерянности и хотел утолить свою ярость, я тоже стремилась дать выход тому, что во мне накопилось, и наше соитие было больше похоже на схватку, для меня оно стало обретением истины, как некогда утраченного звена, мы боролись в этой постели так ожесточенно, что пропитали ее всеми нашими жидкостями, я думала, он меня узнает, но этого не случилось, он был в таком бешенстве, что не узнал ни моего голоса, когда я стонала, ни моего запаха, ни моих рук, он был абсолютно слеп, не только глазами, но и всем своим существом, однако я не дала поработить себя, я отвечала ему, пока мы не рухнули на постель, обессиленные, запыхавшиеся, я взглянула на него в полутьме, помедлив, чтобы отдышаться, он был прекрасен, я хотела заговорить с ним, но говорить было не о чем, он зачем-то спросил, как меня зовут, и я не думая назвала имя, которое первым пришло мне на ум, имя, которое услышала от прохожего: «Салимата Диалло»; Салимата Диалло, я не знала ее, но прохожий ее знал, он сказал, у нее тоже роскошные бедра, настолько похожие на мои, что нас можно спутать, Усейну спросил, не та ли я Салимата, чьи ягодицы обсуждают все мужчины в городе, я ответила: «Да, и теперь ты знаешь почему» – и с этими словами вышла до того, как он смог бы узнать мой голос, но, думаю, он не узнал бы меня, даже если бы я болтала всю ночь, да, так вот, я вышла из комнаты и пустилась бежать из этого притона, даже не взяв причитавшиеся мне деньги, и вернулась домой к полному изумлению охранника, который не видел, как я выходила из дома, но я сказала ему, что умею превращаться в птицу, и охранник, кажется, поверил, судя по тому, как он испуганно вытаращился на меня, а я вернулась к себе и стала ждать Асана, который вернулся на следующий день, и, как образцовая жена, соскучившаяся по мужу, я отдалась ему, а через три месяца узнала, что беременна, и что ребенок был зачат в одну из ночей, когда я спала с обоими братьями, я объявила Асану, что жду ребенка, он чуть не сошел с ума от радости, не сомневаясь, что отец – он, правда, через несколько дней он объявил, что отправляется на войну, а нас с ребенком вынужден оставить здесь, для нашего же блага, я все поняла, он был такой, Асан, он любил Францию, поэтому я не рассердилась, я отпустила его, он думал, война кончится скоро, непобедимая Франция с Божьей помощью ее выиграет, и он вернется как раз к рождению сына, но я знала, что он не вернется никогда, что в любом случае он останется в стране, которую любит и за которую готов умереть, вот я и отпустила его, и теперь единственным, что имело значение, был мой ребенок, и даже когда Асан привез меня обратно в деревню, чтобы вверить попечению брата, я сказала себе: теперь единственное, что имеет значение, это мой ребенок, и я выдержала, когда Усейну выразил мне свое презрение, потому что только мой ребенок имел значение, выдержала, когда он захотел нас прогнать (я поняла это), потому что только мой ребенок имел значение, и я выдержала, когда он согласился оставить нас у себя в ту ночь, когда Асан трогательно попрощался со мной, попросив заботиться о ребенке до его возвращения и назвав имена, которые хотел дать ему или ей при рождении, и я на все согласилась, и Асан уехал, грустный, но все же счастливый от того, что уезжал, а я осталась с Усейну, ребенок родился и получил имя Элиман Мадаг, и это был мой ребенок, и неважно было, кто его отец, Асан или Усейну. Было неважно, кто его отец, важно было только, что я его люблю, и я его любила так, как будто зачала его одна, как будто сама сотворила его, я его любила, и он это знает, в каком бы уголке земли он сейчас ни находился, он знает, что я люблю его и что у него есть мать, которая его ждет, даже если иногда он забывает об этом, в глубине души он все же знает, что я жду его, и моя любовь важнее, чем имя его биологического отца, я-то знаю, кто он, но скажу это только ему, моему сыну, если он спросит, и никому больше, даже земле, которая вопрошает меня мужским голосом, уж тем более не ей, нет, надо снова и снова отвечать ей: «Я не знаю», чтобы она рычала и тряслась, чтобы мне было хорошо, и взгляд был ясный, чтобы хватало сил дотерпеть до конца это бесконечное ожидание, Элиман, сыночек мой, где ты и как тебе живется, Эли, возвращайся, ты же обещал, возвращайся до того, как я займу место на кладбище напротив мангового дерева.
