Она показала мне «Философские крохи». Мне не хватало мужества, да и желания тешить ее несбыточными надеждами или утешать. Она лучше, чем кто-либо другой, знала, как близка к смерти, быть может, даже уже видела ее воочию и заглядывала ей в глаза. Говорить, что это не настоящие глаза, и уверять, что они пришли не за ней, с моей стороны было бы бестактностью, характерной для некоторых людей, внушающих больным чрезмерный оптимизм. Поэтому я просто пожала ей руку.
– Обычно я чувствую приближение приступа и успеваю подготовиться, – сказала она. – Со временем научилась. Но в этот раз приступ грянул неожиданно. Я ничего не могла сделать.
– Ты не обязана рассказывать об этом, Дениза. Поговорим о чем-нибудь другом.
– Не будь дурой, моя дорогая. Ты знаешь, что нам надо поговорить. Это случилось, когда я была в шестом номере. Точнее, после шестого номера. Или из-за шестого номера.
Она замолчала. Молчала и я. Ее рука слабо отозвалась на мое пожатие.
– Он больше не приходил в «Вотрен» после того дня, верно? – спросила она.
– Нет.
– Возможно, он это уже сделал.
– Что сделал?
Дениза несколько секунд выразительно смотрела на меня, затем произнесла:
