– Когда я пришла к нему в шестой номер, он сидел на диване, в полутьме. Только светящийся ореол ночи проникал в окно, которое он открыл, несмотря на холод. Но я была не против, мне было немного жарко. Он снял свою шляпу с большими полями, но в темноте я не могла как следует разглядеть его лицо. Я поздоровалась и спросила, хочет ли он, чтобы я зажгла свет. Он сказал: «Нет, так лучше». Затем спросил, почему я пришла одна. Я ответила, что ты не захотела. Он промолчал, очевидно разочарованный, а я стояла перед ним, не зная, должна ли я подойти к нему, полностью раздеться, начать танцевать, лечь в постель или просто ждать, когда он скажет мне, чего хочет. Наконец после долгой паузы он сказал, что ничего не выйдет, что со мной одной он не сумеет расслабиться, как ему необходимо для предстоящего в ближайшие дни. Я промолчала, и он спросил: «Вы не хотите спросить, что мне предстоит сделать в ближайшие дни?» Я ответила, что мне это и правда интересно, но я не собиралась его спрашивать, потому что в конце концов это его дело, а я просто танцовщица, которую попросили доставить ему удовольствие. Он секунду помолчал, потом сказал, что раньше, до войны, здесь не было танцовщиц. И до того, как я успела задать ему вопрос, продолжал: «Да, я знаю это место или, по крайней мере, знал раньше, когда оно называлось по-другому, и я иногда бывал здесь, с друзьями или один. Это было одно из лучших заведений в районе площади Клиши». Потом он захотел, чтобы я помассировала ему плечи. Я подошла ближе и тут впервые смогла разглядеть его лицо. Ему, пожалуй, было лет семьдесят. Я встала сзади и начала массировать ему плечи. В какой-то момент он стал напевать танго Карлоса Гарделя. Я продолжала массировать его, надеясь, что он будет петь танго всю ночь, потому что пел он хорошо. Однако он замолчал. И тогда на меня стал наползать страх, медленно, но неотвратимо. Я не понимала почему. Думаю, это было то, что называют плохим предчувствием. Я начала дрожать. Чтобы успокоиться, я попыталась уверить себя, что дрожу от холода, потому что сзади – открытое окно, хотя на самом деле понимала, что струйка свежего воздуха тут ни при чем. Все же я спросила, можно ли закрыть окно. Он сам встал и закрыл его. Затем вернулся ко мне. Он показался мне огромного роста, я почувствовала себя перед ним полностью беззащитной. Когда он сидел в кресле, это был старик, элегантный, но немощный. Стоя он казался совсем другим, сильным и очень высоким. Страх не исчез, он сидел у меня в животе и давил, словно тяжелый камень. Он, видимо, это заметил, и сказал, чтобы я не боялась, что он мне ничего не сделает, что в его годы чаще думают о выборе материала для собственного гроба и похоронных венков. Я улыбнулась. «Вы можете идти», – сказал он. «Уже?» – спросила я. Он сказал: «Да». Мне полегчало, я шагнула к двери, а он снова сел в кресло. И в этот момент я сделала то, чего не должна была делать ни в коем случае: остановилась и спросила: «А что вы собираетесь делать в ближайшие дни?» Я увидела у него на лице улыбку, а камень у меня в животе шевельнулся. «Вы уверены, что хотите это знать?» – спросил он. Я кивнула. Он спросил почему. Потому что, ответила я, мне показалось, вы хотели, чтобы я это знала. Он вполголоса произнес: «Возможно» – и после краткой паузы продолжал: «Тогда я вам скажу, раз уж вам (а может, и мне тоже) так хочется, но учтите: сказанное не должно выйти за пределы этой комнаты, иначе…» Он не договорил. Я подумала, что он играет со мной в какую-то игру, и я не ошиблась, только ставкой в этой игре была жизнь, а правила знал он один. Но я пообещала, что никому не скажу, и дала клятву, умирая от страха, но улыбаясь. Тут он со своей жуткой ухмылкой произнес: «Мне предстоит сделать то, что я делаю в течение долгих лет: убивать; в ближайшие дни мне надо убить еще одного человека, и тогда все будет кончено, тогда все свершится». Он умолк, а я захихикала, как дура. Улыбка сошла с его лица, и он приложил палец к губам. Я сделала то же самое и вышла за дверь, не понимая, как относиться ко всему этому – то ли пугаться, то ли смеяться. Когда я спустилась на первый этаж, в гримерную, чтобы переодеться, ко мне пришли Андреа и Люсьен. Они дали мне много денег. Тот тип оставил огромные чаевые. Они намекнули, что я, наверное, сумела ему угодить, раз он был так щедр. Мне бы держать язык за зубами, но я не смогла. Я рассказала им, чем мы занимались в шестом номере. Рассказала о массаже, о танго, даже об окне. И поделилась своим мнением: это одинокий старик, тоскующий по прошлому; чтобы скрасить одиночество, он живет воображаемой захватывающей жизнью и на прощанье по секрету сообщил мне, что он – беспощадный киллер и собирается совершить очередное убийство. «Какая жалость, – ответила Андреа, – я-то думала, у него водятся денежки, а это просто жалкий старикашка, который от скуки заставляет молодых женщин массировать его и поет песни Гарделя. Старость – это падение в ничтожество; поклянись, Люсьен, что не дашь мне состариться». Люсьен хранил серьезность и был, как всегда, молчалив. Затем я ушла домой. Всю дорогу у меня было ощущение, что кто-то следует за мной по пятам, но, когда я оборачивалась, сзади никого не было. Я опять почувствовала в животе тяжелый камень. Дома я легла в постель и заснула с этой тяжестью. Назавтра камня уже не было, но проявились первые симптомы приступа. Вначале я не увидела в этом связи с шестым номером. И три дня не думала об этом. Вернее, заставляла себя не думать. Только в тот день, когда ты пришла навестить меня, я начала понимать, что там произошло. Вот почему я так странно вела себя. Дело не в болезни. Все это случилось со мной из-за секрета, который я не сберегла. Знаю, это кажется неправдоподобным. Кстати, я никому об этом не рассказывала. Да и кто бы мне поверил? Даже ты, похоже, не веришь. Врачи не могут объяснить, почему этот приступ был таким тяжелым. Я ведь принимала все необходимые лекарства. И все было хорошо. До того самого вечера. Можешь не верить, но в глубине души я знаю: если бы я тогда не проболталась, то не валялась бы здесь. После того вечера, после шестого номера мне постоянно чудится, что тот старик где-то рядом. Бывает, я слышу его голос, поющий аргентинское танго, но поблизости никого нет. Может, я сама пою, не отдавая себе в этом отчета. Или он у меня внутри. Во мне. Он – призрак того камня у меня в животе. Все думают, это бред. Но я не брежу. А сейчас он ходит по этому огромному городу и убивает кого-то или, может, уже успел убить, и никто ничего не может сделать.
