А сейчас давай на секунду допустим, – я говорю «допустим», – что эта история правдива и что мой отец действительно мог проникнуть в душу человека и убедить его в необходимости умереть. Допустим, что, пообещав людям радостную, безмятежную, чистую жизнь в потустороннем мире, он мог склонить их к эвтаназии, пусть и через самоубийство. Допустим, он мог передать этот дар Элиману. Понимаешь, к чему я клоню? Конечно, понимаешь. В своих предсмертных откровениях отец, лежа на загаженном тюфяке, сказал мне, что многому из того, что знал сам, научил Элимана Мадага. Возможно, среди знаний, переданных им Элиману, было и это, мистическое; возможно, Элиман, движимый гневом и обидой, использовал его против своих недругов, против Бобиналя, против всех, кто не понял «Лабиринт бесчеловечности» или просто причинил ему зло. Все это не более чем допущение. К тому же очень смелое. А эти самоубийства – совпадения, трагические совпадения. И их связь с «Лабиринтом бесчеловечности» – чистая случайность. Брижит Боллем сказала бы, что случайность – это судьба, которая расписывается невидимыми чернилами. Наверное, она верила в мистику. Я не верю.
Давай-ка, затянись разок,
Если Элиман и правда подтолкнул несчастных критиков к самоубийству посредством магических практик, это было бы ужасно. Но помимо ужаса я вижу здесь и смешную сторону. А ты нет? Писатель, который считает себя непонятым, недооцененным, униженным, воспринимаемым не через призму литературы, а низведенным до цвета кожи, происхождения, религии, биографии, и в отместку начинает убивать тех, кто плохо отозвался о его книге? Смех, да и только.
А разве сейчас по-другому? О чем мы говорим сегодня – о литературе и ее эстетической ценности или о жизни знаменитых писателей, об их загаре, голосе, возрасте, прическе, об их собаке, о пушистости их кошки, о дизайне их дома, о цвете их блейзера? О чем мы говорим – о манере письма или о влиятельности, о стиле или о мелькании на телеэкране и в интернете, которое позволяет обходиться без стиля, о литературном творчестве или о сенсационных событиях в жизни писателя?
А. – первый чернокожий романист, получивший такую-то премию или принятый в такую-то академию: прочтите его книгу, конечно же, она потрясающая.
Б. – первая писательница, чью книгу опубликовали в рамках «инклюзивной литературы»: это революционный для нашей эпохи текст.
В. – неверующий по четвергам и мусульманин-традиционалист по пятницам: пишет великолепно, волнующе и так правдиво!
Г. – изнасиловал и убил свою мать, а отца, пришедшего к нему в тюрьму на свидание, хватал под столом за яйца; его книга – как удар кулаком в лицо.
За все за это, за посредственность, вознесенную на пьедестал, мы заслуживаем смерти. Все мы: журналисты, критики, читатели, издатели, писатели, общество – все.
Что сделал бы Элиман сегодня? Поубивал бы нас всех.
А потом убил бы себя. Еще раз повторяю: это комедия. Жуткая, но комедия.
Ты хотел спросить: «А Дениза?» Сейчас я к ней вернусь.
Через пять дней после моего визита к ней, вечером, когда я танцевала в «Вотрене», раздался звонок. Звонили из больницы. Врач сказал мне, чтобы я пришла как можно скорее: Дениза хочет меня видеть. Люсьен и Андреа разрешили мне прервать выступление, и я побежала в больницу. Там собрались все ее родственники, которых я знала: дядя, тетя и двое кузенов. В коридоре они мне сказали, что у нее не просто горячка, а приступ, вызванный болезнью. Какой болезнью? Это дрепаноцитоз, объяснила мне тетя. Дениза унаследовала его от отца, который умер, когда девочке было десять лет. Мать погибла в кораблекрушении через несколько лет после смерти отца.
Я ничего этого не знала. Дениза говорила мне, что потеряла родителей, но не уточняла, при каких обстоятельствах. И никогда не говорила, что у нее бывают приступы, связанные с дрепаноцитозом.
Она тебя ждет, сказала тетушка. Я зашла в палату. Дениза действительно ждала меня: когда я входила, она смотрела на дверь, как будто знала, что я приду, или слышала в коридоре мой голос. Я ожидала увидеть ее ослабевшей, почти без сознания, опутанной, как зловещей паутиной, проводами и трубками, из которых медленно сочится прозрачная или желтоватая жидкость, и зондами, подключенными к аппаратам, к кислородному концентратору, к капельнице. Но вокруг ее кровати было пусто и чисто. Можно было подумать, что она поправляется и ее готовят к выписке или, наоборот, сочли безнадежной и прекратили лечение. Она сидела полулежа, ноги прикрыты простыней. Она улыбалась. Я подошла к кровати и взяла ее за протянутую руку.
– Вот, читаю, и мне очень нравится. Найду там себе шикарную эпитафию.
