– Где был, там, Лев Павлович, меня уже нет, – хотел обратить все в смех Иван.
Но Охотин еще больше взбеленился.
– Ты мне брось шутки шутить. Понял? Это тебе не в Советском Союзе, где по головке гладят да уговаривают.
– Не сердись, Лев Павлович. Подумаешь, два раза опоздал.
– Ах ты, паскуда! – Толстые губы Охотина плотно сомкнулись, налились кровью белки глаз. – У нас вот как воспитывают! – И ударил Померанцева в лицо.
Иван стукнулся головой о стену, но удержался на ногах. Закрыв лицо ладонями, взмолился:
– Прости, Лев Павлович. Больше этого не будет. Клянусь богом, такое не повторится.
– Ты кто здесь? Забыл, паскуда! Будешь у Судзуки прощенья просить.
На шум в кабинет вошел тихими шажками японский советник капитан Судзуки, осуществлявший контроль за работой разведшколы. Этот низкорослый толстяк по прозвищу «Обрубок» держал всех в страхе. Малейшее неповиновение, неосторожно брошеное слово дорого обходились людям. Как-то один из слушателей школы назвал японские спички «минутой молчания». Дело в том, что из-за недостатка фосфора спички военного производства долго не воспламенялись. Чиркнешь и целую минуту ждешь, когда вспыхнет огонь. Об этой шутке прослышал «Обрубок». Он посчитал ее за насмешку над японскими обычаями. Парня вызвали в жандармерию и больше не выпустили.
Судзуки искоса посмотрел на Ивана, растиравшего припухшую щеку, брезгливо отвернулся.
– Господин Померанцев пришел к нам помогать или вредить? Если вредить, то мы будем отправлять обратно Россия.
Иван поймал на себе пристальный взгляд узких затаенных глаз, ждущих от него ответа.
– Я вас понял, господии капитан. Клянусь богом, больше такого не повторится.
– Хоросо. Посадить трое суток карцер.
Идейка Кутищева – жениться на дочке купца Пенязева – не выходила из головы Померанцева. Как только отношения его с Охотиным уладились, Иван отправился к Пенязевым.
Парадную дверь трехэтажного дома открыл слуга-китаец и провел Ивана на второй этаж.
Маша сидела за столом, готовилась к экзаменам, когда Померанцев постучал в комнату.
Увидев его, она вскочила со стула.
– Проходите, проходите, Иван Иванович. Где-то вас долго не было видно?
– Дела, Машенька, – усаживаясь в мягкое кресло, сказал Иван.
В ярком японском кимано с широкими рукавами, тонко перетянутая поясом, Маша походила на порхающую бабочку. От нее веяло юностью, счастьем.
– Вам так идет этот халат! – не удержался от комплимента Померанцев.
– А мне не нравится, – Маша склонила чернокудрую головку, села напротив в кресло. – Но папе хочется, чтобы я надевала национальную одежду наших покровителей. Это кимоно – подарок японского генерала Дои. Помните, на банкете у нас был.
Иван вынул из кармана металлический портсигар с изображением трех богатырей (единственная память о родине), попросив разрешения, закурил. Пуская колечками дым, он с вожделением осматривал богато обставленную комнату, думал: «Не дурно бы было жить здесь с этой премилой канарейкой. Но как к ней подъехать?»
– Машенька, вы знаете, что в «Модерне» сегодня большой концерт?
– Слышала.
– Идемте. Я очень люблю театр.
– Я тоже обожаю. Мне нравится там певец Игорь Погодин.
– Постойте, постойте. У нас в России тоже есть певец Погодин. Это он исполняет:
Осень. Прозрачное утро,
Небо как будто в тумане…
– У вас неплохой голос, – улыбнулась Маша. Померанцев ждал похвалы и еще больше начал набивать себе цену.
– Когда-то думал стать певцом, но попал в армию и все оставил. Правда, один раз с Женей мы выступали в самодеятельном концерте, исполняли дуэт Эдвина и Сильвы.
– И как у вас получалось?
– Представьте, неплохо. Зал аплодировал… Ну так как с концертом?
– Простите, Иван Иванович, не могу. Готовлюсь к экзаменам в институт.
Померанцев отвернулся.
– Вам скучно? Вы куда-нибудь спешите?
Иван никуда не спешил. Ему приятно было побыть наедине с девушкой, рассказать что-нибудь трогательное, увлечь ее.
– А я не отнимаю у вас время? – в свою очередь спросил он.
– Ничего. С часок можем поболтать. Я давно хотела увидеть вас, послушать о России. Тогда, на банкете, вы толком ничего не рассказали. А в очерках явно погрешили перед своей совестью.
Померанцев обиделся: чего она допрашивает его, взывает к совести.
– Почему вас интересует Россия? Вы же здесь родились и выросли.
– Покойная мама мне много рассказывала. Потом я читала некоторые советские книги. Во сне не раз видела белокаменную Москву. А вам приходилось в ней бывать?
– Я ездил в Москву перед войной, когда собирался поступить в консерваторию, – придумывал Иван. – Видел зубчатые стены Кремля, собор Василия Блаженного, мавзолей Ленина.
– Как бы я хотела, чтобы русские одержали победу! – вырвалось у Маши.
Иван удивился откуда у дочери купца такое тяготение к советской России?
– А что это вам даст?
– Как же, я все-таки русская. И вообще… – она спохватилась, что сказала лишнее, и теперь не знала, говорить дальше или нет.
– Что вообще? – переспросил Померанцев.
– И вообще мне кажется, что когда-нибудь я буду жить в России. «Видно, на захват Сибири японцами рассчитывает», – подумал Иван.
– Вы не верите? – продолжала Маша.
