– Вот полюбуйтесь, каким литературным шедевром порадовал нас ваш сын. – Он открыл книгу и зачитал несколько фраз.
– Раньше вы не замечали за ним таких талантов? – спрашивает Миронов.
Мать, прикрыв глаза платочком, захлебывается слезами. Потом в исступлении кричит:
– Я отрекаюсь от своего сына! Будь он проклят…
…В испуге Иван проснулся, вскочил с постели, включил свет. На столе лежит злосчастная книжка в тонком переплете с изображением восходящего солнца, недавно вышедшая из печати.
Дрожащей рукой Иван берет из пачки сигарету, закуривает, снова в испуге смотрит на книжку. Как он рассчитывал на нее! Деньги, слава. И вдруг этот неожиданный страх? В Харбине книжка не по душе пришлась некоторым русским эмигрантам. А в редакции газеты «Харбинское время», куда он часто заходил, его даже высмеял один старый журналист.
– Книжечка-то, милостивый государь, не ваша. Нехорошо присваивать чужой труд, если даже вы его перекроили по-своему.
Иван изрядно трухнул, услышав такое. Он боялся, что в газете появится разгромная рецензия. Но Родзаевский успокоил его: никто этого не посмеет сделать, потому что японская цензура не допустит.
«Но как они узнали, что это переделанная книга?»– думал Иван. Будучи уверенным, что никто ничего не узнает, он несколько месяцев корпел над переделкой повести Бориса Лавренева «Гравюра на дереве». В повести Лавренева рассказывалось о том, как участник революции комиссар Кудрин после окончания гражданской войны собирался работать преподавателем рисования на факультете живописи (к этому у него было призвание), но председатель губкома назначил его директором треста «Росстеклофарфор». Кудрин на время смирился со своим положением и несколько лет работал директором. Но затем у него созревает твердое решение уйти с высокого поста и отдаться искусству.
Есть в повести и другие сюжетные линии, но Померанцев отбросил их и продолжил дальнейший путь Кудрина. Он написал новую сценку в губкоме. Кудрин решительно заявляет о своем уходе. Но его не только не освобождают от занимаемой должности, но накладывают взыскание «за демагогию».
Теперь он работает без энтузиазма, начинает пить. От него уходит жена. Из волевого, морально чистого коммуниста Кудрин превращается в безвольного брюзгу. Он уже не спорит и не осуждает своего коммерческого директора Половцева, старого спеца, бывшего деятеля кадетской партии. Больше того, соглашается с ним, когда тот посмеивается над порядками новой власти. Карьера Кудрина оканчивается тем, что за моральное разложение и антисоветчину его снимают с работы, судят и отправляют в колонию. Разочарованный властью, Кудрин мечтает в душе о восстановлении прежнего строя в России с помощью могущественной державы. Отсюда и название книжки «Солнце светит с Востока».
Казалось, все было продумано, политически заострено (разумеется, с помощью Родзаевского). И вот вместо похвал и восхищений растущим талантом ходят какие-то нелепые толки. Ему посылают анонимные письма, в которых называют шарлатаном, плагиатором, спекулирующим на литературных переделках. А вчера, придя домой, он получил новое письмо. Его приглашали харбинские журналисты на суд чести. Померанцев хотел отделаться молчанием, но Родзаевский разубедил.
– Надо дать бой, Иван Иванович. Иначе тебе проходу не будет. Думаю, что мы выйдем победителями.
Конференц-зал редакции газеты «Харбинское время» был переполнен. Здесь собрались сотрудники газет, журналов, радио, чиновники военной миссии и «Бюро российских эмигрантов» – все, кого интересовало «дело Померанцева», автора книжки-переделки.
Собрание открыл старейший публицист Арсений Несчастливцев. Высокий, седой старик с впалыми щеками был главным обвинителем по «делу Померанцева».
– Господа, – говорил он, – вы, вероятно, уже знакомы с недавно вышедшей из печати книгой Ивана Померанцева «Солнце светит с Востока». Автор ее, видимо, рассчитывал на то, что в Харбине собралась кучка дилетантов, профанирующих в литературе. Но, милостивый государь, вы глубоко ошиблись. – Он пробежал близоруким взглядом поверх пенсне по первому ряду, где сидели Померанцев, Родзаевский и Ямадзи. Иван с усмешкой посматривал на разъяренного старика, думал: «Давай, давай, точи лясы. Посмотрим, что впоследствии заговоришь»….
– Да было бы вам известно, – продолжал оратор, – что некоторые из здешних литераторов в свое время общались с такими знаменитостями, как Куприн, Станюкович, Горький. Мне лично довелось сотрудничать у известного русского книгоиздателя Ивана Дмитриевича Сытина. И для меня книга – это чудо из чудес, созданных человеком. Вот почему я страшно возмущен такой, извините за выражение, стряпней, которую издали вы, господин Померанцев. К вашему сведению, талантливую повесть Бориса Андреевича Лавренева «Гравюра на дереве» я читал до того, как власти Маньчжоу-Го наложили запрет на советские книги. Вероятно, зная об этом запрете, вы и совершили гнусную аферу.
Послышались смешки и приглушенный разговор.
