Померанцев хотя и знал, что ему ничего не угрожает, все же волновался. Уши его горели. Он не поднимал глаз. Стиснув зубы, ворчал в душе: «Кончай скорей, старый хрен!»
– Я предлагаю русской общественности Харбина заклеймить позором господина Померанцева и просить уважаемых цензоров, чтобы разрешили нам рассказать в газете об этом беспрецедентном случае.
В зале захлопали, выражая одобрение оратору. Но не успел смолкнуть шум, как с места поднялся Родзаевский. Поскрипывая хромовыми сапогами, вождь засеменил к трибуне. Горделиво вскинув кверху рыжую бородку, он обвел прищуренными глазами притихший зал.
– Многоуважаемые господа, – торжественно начал он, выписывая в воздухе красивые жесты. – Я не собираюсь доказывать, что книга Ивана Померанцева – оригинальнейшее и неповторимое в своем роде художественное произведение. Действительно, в ней есть элементы, заимствованные из другого произведения. Но можем ли мы обвинять его за это?
Все насторожились, желая услышать, какие аргументы приведет оратор. Родзаевский вытащил из кармана записную книжку, к которой обычно редко прибегал, взглянув в нее, продолжал:
– Я позволю себе сделать некоторый экскурс в далекое прошлое. История плагиата, как известно, начинается с истории возникновения литературы. В древние времена в плагиате обвинялся сам «отец истории» Геродот.
Греческий писатель Порфирий утверждал, что описание Египта Геродотом заимствовано из такого же описания Гекетея Милетского.
Плагиатом широко пользовались римские писатели. Когда упрекали в литературном воровстве Вергилия, он говорил, что лишь «выкопал несколько жемчужин в навозе Энея».
Современники обвиняли Шекспира в заимствовании из произведений Марло, Лоджа, Ниля. Английский критик Малон даже подсчитал, сколько из всех написанных Шекспиром стихов принадлежит ему, а сколько чужих.
Мольер говорил, что «я беру свое добро там, где нахожу». От заимствования не были свободны ни Стендаль, ни Бальзак и особенно Александр Дюма-отец. Он беззастенчиво брал материалы у Вальтера Скотта, Шатобриана и других. У него было свое кредо. «Каждый, – писал он, – является в свой час, завладевает тем, что было известно его предкам, создает из этого новое путем новых сочинений и умирает, прибавив несколько новых пылинок к сумме человеческих познаний, завещав их своим детям»…
– Какое же следует резюме из этих примеров? – Родзаевский на секунду задумался, окидывая проницательным взглядом зал. Затем, пожав плечами, улыбнулся. – Если уж литературные столпы заимствовали материалы из чужих произведений, то нам, смертным, и сам бог велел…
Кое-кто похлопал оратору, но большинство молчало: «классические» примеры не оправдывали вину Померанцева. Родзаевский это почувствовал и перешел к конкретным фактам.
– Теперь посмотрим, в каких условиях была создана повесть «Гравюра на дереве». При всем своем желании и незаурядном таланте Борис Лавренев не смог показать подлинную жизнь художника Кудрина в условиях советской действительности. А вот господин Померанцев в нашем государстве сумел раскрыть трагическую судьбу советского художника. И мы должны с благодарностью отнестись к нему, а не устраивать позорное судилище.
– А почему он молчит?
– Пусть сам ответит! – послышалось с мест.
Этого и ждал Померанцев. Он основательно проштудировал речь, составленную Родзаевский, и готов был ответить на разные каверзные вопросы.
Выйдя на трибуну, Иван взглянул в зал, и грудь его сдавило от волнения: перед ним сидели умудренные опытом борзописцы, вся жизнь которых была связана с газетами, журналами и книгами. А он, никогда не бравшийся за перо, должен преподнести им такой урок, который бы развеял их сомнения в его литературных способностях.
Поправив волосы, Иван заговорил:
– Что заставило меня взяться за перо? – И не узнал своего голоса: до того он звучал тихо и неуверенно, что по спине Ивана пробежал холодок, а из памяти выпали заученные фразы. Он хотел было вытащить из кармана запись, но вспомнил, что Родзаевский категорически запретил ему пользоваться бумажкой. Тогда достал платочек, вытер влажный лоб, немного пришел в себя. В голосе восстановилась канва подготовленного выступления, и он продолжал уже увереннее и громче. – Мной руководило только одно желание – рассказать правду о советском художнике. Почему я взялся именно за эту книгу? Дело в том, что Борис Андреевич Лавренев – мой дядя по матери. Перед войной я был в Москве, заходил к нему в гости. Речь зашла о его книгах. Я сказал, что мне не понравилась его повесть «Гравюра на дереве», потому что она оставляет впечатление незавершенности. Борис Андреевич признался мне, как он хотел показать дальнейшую судьбу своих героев. Но тогда бы книга не увидела свет. И он вынужден был остановиться на этом незавершенном варианте. Вот почему, оказавшись здесь, я взялся за исправление и продолжение этой книги. Сделал ее такой, какой представлял себе Лавренев.
– Свежо предание!
– Ложь в красивой упаковке! – сыпались реплики. И тогда Померанцев выложил свой последний козырь.
