Он в последний раз провел рукой по ее волосам, потом по лицу, легко касаясь ее нежной кожи кончиками пальцев, словно слепой, трогая ее нос, губы, щеки. Она была так красива, даже сейчас с покрасневшими от слез глазами, что у него захватывало дух.
— Иди, моя милая, — прошептал Загорский, стирая кончиком большого пальца слезу, упавшую с ее ресниц и покатившуюся по щеке.
— Но я хотела тебе сказать…, — начала Марина, но он прервал ее, положив ладонь на ее рот. Он не хотел сейчас ничего слушать. К чему ему сейчас слова, обещания, клятвы и заверения?
— Уезжай, — повторил Загорский с мукой в голосе. — Я прошу тебя — уезжай! Уезжай сейчас же!
Марина подняла руку, желая коснуться его, но Сергей перехватил ее ладонь. Если она сейчас коснется его, то он не сможет отпустить ее от себя, наплюет на все правила приличия, на возможные скандал и пересуды.
Затем с величайшим трудом Загорский заставил себя отпустить ее руки, отвернуться от нее и отойти к окну. Марина долгое время стояла, не шевелясь, просто смотрела в его спину и молча плакала, и его решимость начала таять с каждой минутой. Разве можно вырвать из груди сердце? Разве можно жить без него? Когда Сергей уж было решился повернуться к ней, остановить, удержать рядом с собой любой ценой, раздался шелест юбок, затем стукнула дверь, и этот стук показался Сергею стуком крышки гроба об основание, в котором сейчас были похоронены его надежды, его желания.
Она ушла. Как он и хотел. Как и должна была. Но почему так болит сердце в груди?
— Последнее прощанье с ней, — прошептал он едва слышно. — Нежнейшее из всех прощаний [294].
В тот вечер Сергей и Арсеньев не ушли в свои половины сразу после ужина, как вчера. Единственным желанием Загорского было забыться в вине, и Павел, понимая это, приказал подать в кабинет несколько бутылок бренди и закуски. Он понимал, как сейчас тяжело его другу, но разве мог он что-то изменить? Только подставить свое плечо, не оставить его одного в этот час.
— Разве ты мог иначе? — уже захмелев, доказывал Павел другу. — Не было иного выхода, совсем. Все так… так странно, так запутанно.
Загорский ничего не отвечал ему, с усмешкой в уголке рта наблюдая за пьяным другом. Его же в этот вечер алкоголь совсем не хмелел, словно его боль, свернувшаяся где-то в глубине груди, не давала ему забыться. Он аккуратно поглаживал папку, которую ему передал Арсеньев спустя время после разговора с Мариной. Эту небольшую папку нашли при выносе мебели из флигеля. Сергею даже не надо было открывать ее, чтобы узнать, что внутри, он и так знал это. Его собственные рисунки, где единственной моделью была она.
Через некоторое время, когда Арсеньев под воздействием выпитого заснул прямо в кресле, нелепо откинув голову назад и приоткрыв рот, Загорский накинул на плечи мундир и, взяв в одну руку папку, а в другую бутылку с бренди, вышел прочь из дома. Луна заботливо освещала ему путь, но даже без ее помощи он нашел бы дорогу сюда, к этому пустому флигелю с темными глазницами окон. Сергей бросил папку наземь и направился в дом, легко толкнув плечом приоткрытую дверь.
Так было странно сейчас стоять здесь, в этой темной и пустой комнате, которая недавно была полна счастья и любви! Он закрыл глаза и воскресил в памяти всю обстановку в комнате и ту, что разделила с ним те дни здесь. Он словно наяву услышал ее счастливый смех, ее голос, ее ладони коснулись его лица.
«…. — Я пойду наперекор всему миру, лишь бы быть рядом с тобой. Лишь бы ты любил меня…», донеслось до Сергея из того времени, которое уже никогда вернуть. Пусть будет счастлива, подумалось ему, пусть только она будет счастлива. Впервые он готов был жертвовать собой, своими желаниями ради другого человека, несмотря на то, что это разрывало его душу на куски.
Сергей вдруг наклонил бутылку, разливая бренди на пол, потом двинулся по всем комнатам, оставляя за собой алкогольную дорожку. Потом присел на корточки и, отставив в сторону пустую бутылку, ударил кресалом, выбивая искры. Бренди моментально вспыхнул ярким огнем, что быстро побежал по комнатам по оставленному Сергею следу. Затем он стал постепенно распространяться, словно радуясь предоставленной ему свободе, перекидываясь на доски пола и стен, пожирая остатки портьер на дверях в спальню, остатки штофной материи на стенах. Загорский довольно рассмеялся, видя, как огонь начал медленно захватывать все больше и больше территории, обжигая его кожу жаром. Пусть все горит! Пусть превратиться в пепел, в прах, как умерла его любовь, его история…!
Жюли проснулась в середине ночи, словно от толчка. Она хотела было перевернуться на другой бок, но замерла, вдруг заметив, как светло в комнате. Она рывком села в постели и взглянула в окно, а заметив яркое зарево в саду, мигом скатилась с кровати и, накинув шаль и домашние туфли, поспешила выйти из дома.