В карете стояла тишина. Воронин пытался сдержать свои эмоции, рвущие на части его душу после этих страшных слов, произнесенных княгиней Барятинской, и в то же время был весьма обеспокоен состоянием Марины, равно как и Анна Степановна, державшая ее за руку. Девушка и вправду вела себя довольно странно, учитывая ту весть, что настигла ее недавно — она смотрела в окно на проплывавшие мимо дома, разглядывала проходивших пешеходов.
— Как вы, Марина Александровна? — спросил тихо Анатоль. Ему до боли хотелось прижать ее себе, зарыться лицом в ее волосы, выплакать свою боль у нее на плече. Но он потерял друга, она же потеряла любимого… Что сейчас там творится, в ее душе?
— Très bien, merci[136], — ответила Марина, переводя на него на мгновение взгляд. Затем снова уставилась в окно. Воронин же вздрогнул — такая пустота и странная безмятежность были в ее глазах, что ему стало страшно.
Страшно стало и Анне Степановне, хотя она сидела рядом с дочерью и не могла видеть выражение ее глаз. Зато она уже знала — резкий переход на французский язык да эта отрешенность от мира были вовсе не к добру. Она видела разные реакции на горе, но с подобной сталкивалась впервые. Уж часом не тронулась ли Марина разумом от потери?
Поэтому наспех попрощавшись с Анатолем (Марина сделала же это со всеми формальностями, что все более пугало ее мать), Анна Степановна, подобрав юбки, быстро направилась вслед за Мариной, которая медленно шла в свою спальню по коридору.
— Дитя мое, — остановила она дочь. — Милая моя…
Она крепко обняла Марину, но та быстро отстранилась от нее.
— Pardonnez-moi, mere, je suis fatigué[137], — с этими словами Марина присела в реверансе перед матерью. Та не стала задерживать ее.
— Ступай, дитя мое, отдохни, — а потом окликнула ее у самой двери спальни. — Ты поплачь, милая. Поплачь. Легче станет.
Анна Степановна наблюдала, как дочь заходит в спальню и прикрывает за собой дверь, заглушая мягкий и неспешный говор Агнешки. Потом направилась к себе. Какое-то дурное чувство не оставляло ее. Ей казалось, что она должна была что-то сделать, но не смогла.
Как же так произошло, думала Анна Степановна, пока ее горничная расстегивала крючки платья. Как это могло случиться? Ей стало жаль Загорского — такого молодого и красивого, жаль Марину, жаль… что уж греха таить, жаль еще и себя, ведь совсем непонятно, как теперь дело обернется. Как Марина переживет потерю человека, которого так безрассудно любила? Вдруг в монастырь уйдет? Анна Степановна нахмурилась. Уж на это ее дочь вполне была способна, в этом она не имела никаких сомнений.
А что, если она умом повредилась? Анна Степановна ахнула от ужаса. Она видела блаженных возле церквей, и иногда они пугали ее своими выкриками да жестами. А вдруг и вправду Марина разума лишилась? Сидела ведь такая безмятежная по дороге домой, словно и не весть о гибели любимого получила, а со свидания с ним ехала…
Анна Степановна вдруг выпрямилась, напугав своим резким движением горничную, приступившую к расшнуровке корсета.
— Оставь да подай мне капот, — приказала женщина. На душе у нее стало так тревожно после всех этих мыслей, что она ощутила необъяснимое желание увидеть старшую дочь и поговорить с ней. А если необходимо будет, привести ту в чувство любой ценой. Все, что угодно, кроме выражения этой безучастности на ее лице!
Она уже вдевала руки в рукава капота, когда в тишине дома вдруг раздался непонятный шум, а затем дикий нечеловеческий вопль. Столько боли и горя было в нем, что Анна Степановна сначала замерла от ужаса, а потом понеслась прочь из спальни, на ходу натягивая на себя капот. Она узнала голос кричавшей, ноги сами несли ее к комнате той, у которой уже начинали толпиться домашние и слуги. Анна Степановна растолкала их и вбежала в спальню через распахнутую настежь дверь, замерев на пороге от увиденной картины.
Прямо в центре комнаты на ковре лежала Марина, словно сломанная кукла. Ее волосы растрепались, юбки разметались вокруг и задрались, обнажая стройные лодыжки. Ее глаза были закрыты, лицо белое, как снег. Она была в глубоком обмороке. Рядом с ней сидела Агнешка, прижимая к груди голову девушки. Она раскачивалась взад-вперед, гладя ее по волосам, и плакала, тихо скуля, как собака. От этого плача у Анны Степановны кровь застыла в жилах.
В углу у комода стояла бледная перепуганная горничная. На полу у ее ног лежали осколки фарфорового кувшина для умывания. Она подняла голову и, встретившись взглядом с Анной Степановной, быстро запричитала:
— Я не виновата, барыня! Кувшин из рук выскользнул и разбился! А барышня как возьми, как закричи! А потом — хлоп на пол! Я не виновата!
Ее сбивчивая речь словно привела Анну Степановну в чувство. Она кивнула ей на дверь, мол, пошла вон отсюда. Затем быстро подошла к лежащей на полу дочери и опустилась на колени рядом с ней.
