Гонец сообщил Марине, что ее супруг пострадал при пожаре, лежит сейчас в спальне городского особняка, что к нему вызвали лейб-медика. Насмерть перепуганная женщина, споро заложив сани (возок был слишком уж грузен и ехал медленно), поручив ребенка заботам Агнешки, помчалась в Петербург, молясь про себя всем святым, кого только могла вспомнить в эту минуту, чтобы помогли ей и не оставили ее вдовой. Ей почему-то казалось сейчас это самым страшным — остаться одной, совершенно одной.
Марина влетела в городской дом, словно пушечное ядро, перепугав дворню своим неожиданным появлением, быстро вбежала в спальню Анатоля, где он лежал в постели, и, убедившись, что он жив и почти невредим (лишь небольшие ожоги да простуда), кинулась к нему на грудь, безудержно рыдая. Анатоль лишь улыбался и гладил ее по волосам, успокаивая. Ему было по душе ее беспокойство о нем, эти слезы. Значит, небезразличен он ей, вовсе нет. Кто знает, во что ее чувства к нему смогут перерасти в дальнейшем?
Именно пожар в Зимнем дворце и послужил той точкой, с которой началось их сближение, как супругов. После Анатоль стал чаще бывать в Завидово, а Марина стала, без опаски оставляя дочь домашним, выезжать к нему в столицу. Конечно, из-за занятости супруга виделись они все же нечасто, но теперь в их свиданиях было гораздо больше теплоты, чем прежде, гораздо больше нежности друг к другу.
Супруги наконец-то пришли к компромиссу по поводу того, где им следует все-таки жить постоянно — в деревне или в столице. Весь сезон, от начала и до конца, Марина с дочерью проводила в столице, полностью погружаясь в светскую жизнь — балы, маскарады, салонные рауты, званые ужины, иногда даже несколько за вечер. И визиты, визиты, многочисленные визиты. Без них было бы немыслимо представить жизнь Марины в Петербурге.
Но затем после бурных Масленичных гуляний наступал Великий Пост, и Марина уезжала обратно в деревню, где ее по мере выпрошенных отпусков навещал Анатоль. Там она проводила почти все лето, возвращаясь в столицу лишь в июне-июле, когда объявлялись гвардейские маневры, и по этому поводу давались балы. После же бала в честь дня рождения императрицы Александры Федоровны Марина покидала светскую жизнь на долгое время — до самого начала сезона после окончания Филиппова поста.
По мнению Анатоля деревенская жизнь была скучна, Марине же она была по душе гораздо больше, чем тот светский водоворот, в который она попадала в столице. Ей нравилось, что тут заметнее происходит смена природных сезонов, нравились эти бескрайные просторы, эта сельская тишина, изредка прерываемая редкими звуками.
Лишь несколько раз Марина покидала имение за время, что она проводила в Завидово, уезжая за пределы губернии. Она навещала свою подругу и своего крестника Митеньку, долгожданного наследника в семье Арсеньевых, появившегося на свет в апреле 1838 года.
— Он такой красивый, — шептала ей счастливая Юленька в тот самый первый приезд Марины к ней, сразу же после рождения ребенка. — Он вырастет высоким и широкоплечим и разобьет еще немало женских сердец.
— И тебе не жаль этих несчастных, моя милая? — с улыбкой спрашивала ее Марина. Юленька в ответ качала головой, задорно смеясь.
— Ну не его же вина, что он так хорош собой! В народе говорят, что красивый ребенок всегда плод счастливой любви, — уже проговорив эти слова, Юленька сообразила, что ляпнула совсем не то, что следовало, и виновато посмотрела на подругу.
— Прости меня, ради Бога, дорогая. Я после родов, словно в какой-то эйфории — сама не понимаю, что делаю и говорю.
Марина протянула руку и погладила ладонь Юленьки поверх одеяльца, в которое был завернут ребенок.
— Нет, не извиняйся, я поняла, что ты хотела сказать, — ответила она на реплику подруги. Они немного помолчали, глядя на младенца в руках Юленьки, а потом Жюли решилась спросить:
— Ты жалела когда-нибудь, что у тебя нет дитя Загорского? Что Элен — дочь Анатоля?
Марина резко вздрогнула и невольно отшатнулась от подруги, отвела в сторону глаза, пытаясь скрыть промелькнувшие в них боль и стыд за свой обман.
— Я никогда не жалела о рождении Леночки, — глухо сказала она правду. — Ни одного дня не наступало, чтобы я сожалела об этом.
— Ты еще вспоминаешь о нем? — запинаясь, спросила Юленька, уловив в голосе подруги муку и какую-то странную тоску.
— Иногда, — согласилась Марина. — Иногда наступают дни, когда он приходит ко мне во сне. Я не вижу его лица, оно словно размыто. Зорчиха не обманула — я забыла его. Но ту страсть, что когда-то соединяла нас, сладость его поцелуя, его нежность мне, видно, позабыть не суждено.
