— Серж написал мне о вас. Я думаю, что первое же, о чем он спросит меня — о вас, — они встретились глазами: его смотрели настороженно, а ее — со страхом и мукой. — Что мне ему ответить?
Что ему ответить? Марина выпрямилась в кресле. Что можно ответить человеку, который предал ее, обманул в самом святом, что только было для нее? Он отнял ее честь и чуть не погубил ее жизнь. Но чувство к нему она так и не смогла вытравить из своей души и пронесла сквозь эти годы, несмотря на то, что эта любовь была обречена на муки. Ей так многое хотелось сказать сейчас, так многое передать на словах, но разве могла она?
Лучик весеннего солнца вдруг пробился сквозь оконное стекло и побежал с подоконника на пол, а потом по полу до кресла, в котором сидела Марина, блеснул на золотом ободке кольца на безымянном пальце ее правой руки. Марина перевела взгляд на свою руку и грустно улыбнулась.
— Ditez à prince Zagorsky ses quatre vérités[259], — произнесла она более прохладно, чем ей самой хотелось. Ее тон не пришелся по нраву Арсеньеву, и он резко выпрямился. Та тонкая нить, что установилась меж ними в последние несколько минут, снова оборвалась. Он натянул перчатки и кивнул ей на прощание.
— Au revoir, madam[260]! — с этими словами он вышел вон, не желая более оставаться подле нее.
Марина слышала, как затихает вдали звук каблуков его сапог, как он кликает слугу, чтобы ему подали лошадь. Она сжимала ручки кресла так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. Как же ей хотелось тоже сейчас скакать в Загорское! Да что там скакать — она бы пешком и босиком по талому снегу пошла бы в имение Сергея, лишь бы увидеть его. Убедиться, что это не сон, что он действительно жив, а не лежит на фамильном кладбище Загорских.
Марина представила, как бросилась бы к нему, и он закружил бы ее в своих объятиях. Она непременно коснулась бы его лица — нос, глаза, скулы, подбородок, лишь бы убедиться, что под ее пальцами теплая кожа. У нее даже закололо в кончиках пальцев, настолько велико было ее желание сделать это. Она бы крепко прижалась бы к нему всем телом, так крепко, словно стремясь раствориться в нем полностью, без остатка. Уткнулась бы носом в ямку у него под горлом, ощущая его тепло, вдыхая запах его тела…
Марина резко поднялась с кресла и пошла, шатаясь, словно пьяная, натыкаясь на мебель в свою половину. Там она опустилась перед образами и стала молиться, отсылая свои благодарность за чудо спасения Всевышнему и небесному покровителю Загорского — Сергию Радонежскому, кладя поклоны, едва не ударяясь в раже лбом об пол.
Из молитвенного транса спустя некоторое время ее вывело тихое чириканье канарейки, с шумом вдруг запрыгавшей на жердочке в своей клетке. Марина вдруг почувствовала во всем теле такую неимоверную усталость, словно силы оставили ее. Она легла на ковер и прижалась мокрой от слез щекой к короткому ворсу. Со своего места она отчетливо видела, как скачет в клетке маленькая птичка, и это вдруг вызвало у нее истерический смех.
Птичка! Птичка в клетке! В клетке!
Она изо всех сил заткнула себе рот кулаком, чтобы ее не услышали в доме — двери в ее половину она забыла притворить, когда шла сюда, и теперь те была распахнуты настежь, впуская в комнату посторонние звуки. Марина ясно слышала неспешный говор Агнешки и звонкий голос Леночки в детской, что была рядом с ее комнатами, которые вернулись с прогулки и меняли платье. До нее доносился звучный голос Игната, звяканье посуды, что пронесли в буфетную.
Дом жил своей жизнью, обычной, рутинной, наполненной будничными заботами, в то время как жизнь Марины сегодня развалилась на части.
— Как мне быть дальше, Господи? — прошептала она. — Как мне теперь дальше жить?
Он смотрел сквозь стекло маленького окошка кареты, как медленно приближается громада усадебного дома, столь знакомого ему с малолетства, и чувствовал, как к глазам подступают невольные слезы. Его дом. Загорское.
Сергею самому верилось даже сейчас, когда он уже достиг цели своего долгого путешествия, что он все-таки сумел сделать это — вырваться из того ада, в котором находился несколько последних лет. После того, как Загорский сумел избежать смерти от лап дикой кошки, прикончив ту, Исмаил возненавидел его еще сильнее.
— Клянусь Аллахом, урус, тебе никогда покинуть мой аул живым, — прошипел тот ему в лицо. — Мне не нужен выкуп за тебя отныне, лишь твоя покорность, рабская преданность. И я добьюсь ее!
— Иди к черту, — только и сумел выдавить из себя Загорский, стараясь не думать о боли, терзающей его тело.
