Разве такое возможно, думал Загорский, проглатывая водку чарку за чаркой. Разве возможно, что это свершилось? Он силился вспомнить, что вообще ему известно, но, в конце концов, не стал мучить себя — он не знал ровным счетом ничего, что могло бы ему помочь увидеть все ясно. Он знал только одно — если его подозрения, пышным цветом расцветшие в его душе едва он увидел бумаги, подтвердятся, то он даже не знает, что сделает с ней. Лживая тварь! Он сжал кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь. Все, все они лживые притворщики! Она и его дед, как искусно они сплели свою паутину лжи, каким дураком его выставили! Это страшно и больно, когда тебя предают, но когда тебя предают твои близкие, любимые тобой люди — страшнее и больнее вдвойне…
Под утро, поняв, что засыпает прямо за столом, Загорский заплатил за отдельную комнату и, поднявшись туда, снял только фрак и сапоги, упал на постель и тут же уснул. Пробудился он только, когда солнышко ласково коснулось его лица, едва пробившись сквозь грязное оконное стекло. Сергей с чертыханьем вскочил и быстро оделся. Брегет показал ему, что уже скоро минет полдень, и Загорский сжал хлыст в ладони. Проклятый трактирщик! Он же просил разбудить его, через час после рассвета!
Марину в Завидово он не застал. Его прямо в дверях подъезда встретил дворецкий и сообщил, что ее сиятельство уехала на утреннюю службу, а после посетит богадельню, что недавно построили по ее желанию в имении. Ваше сиятельство желает подождать?
Да, он желал подождать, ответил ему Загорский, и Игнат тотчас провел его вглубь дома, в прохладу комнат, остановившись в голубой гостиной.
— Не желает ли ваше сиятельство прохладительного? — осведомился Игнат, когда Загорский расположился в кресле, раскинувшись в нем, будто он был у себя дома. Да не только поведение князя насторожило дворецкого — с взлохмаченными от длительной скачки волосами, покрасневшими белками глаз и нечищеными сапогами, он выглядел довольно странно на взгляд Игната. От раздумий его отвлек ответ князя, что он бы с удовольствием перекусил бы с дороги, так как с самого утра у него во рту не было ни крошки.
— Что это? — Загорский вдруг показал хлыстом на сверток на резной подставке для картин. — Новое приобретение Анатоля Михайловича?
Игнат перевел взгляд на картину, что доставили нынче утром из Петербурга из мастерской господина Соколова[429], и честно поведал гостю, что это портрет ее сиятельства графини Ворониной с дочерью. Графиня сама еще не видела его, так как тот был доставлен после ее отъезда в церковь. Игнат сначала с недоумением, а после с ужасом наблюдал, как князь поднимается со своего места, подходит к завернутому полотну и начинает рвать упаковочную бумагу, открывая взгляду портрет.
— Что вы делаете, ваше сиятельство? — вскричал Игнат. Он бросился было к Загорскому, чтобы остановить его, но остановился на месте, когда тот вдруг замахнулся на него хлыстом. Тогда он тут же развернулся и бросился к звонку, дергая и дергая за шнурок, кляня лакеев, что не слышали звонка. После он вспомнил, что почти все люди, даже комнатные слуги, были заняты на осушении паркового водоема, и бросился вон из комнаты, чтобы найти хоть кого-нибудь себе в подмогу и остановить этот вандализм, который, по его мнению, всенепременно сейчас свершится в гостиной — такое лицо было у князя Загорского!
Сергей тем временем освободил полотно от бумаги, что скрывало его от взгляда, и замер на месте. Портретист ни капли не умалил красоты Марины. Она сидела вполоборота к зрителю в легком белоснежном платье в лазуревым поясом и высоким кружевным воротом. Ее волосы были подняты вверх и заколоты в несколько буклей, которые были украшены маленькими цветами чубушника, открывая глазу линию ее длинной шеи. Ее изумрудного оттенка глаза словно таили в себе некую тайну, что забавляла обладательницу этих дивных очей, ведь ее губы, казалось, сейчас раздвинутся в легкую улыбку.
Сергей протянул руку и коснулся Марининого лица на потрете, затем провел по линии ее плеча, по руке, что тянулась вниз и сжимала в ладони маленькую ладошку. Он перевел взгляд на девочку, что была изображена подле матери, и ощутил, как вдруг сердце остановилось в его груди, пропустив пару тактов. Светлые, почти льняные локоны обрамляли маленькое круглое личико и пухленькие щечки, широко распахнутые серые глаза удивленно смотрели на зрителя, словно тот только что прервал уединение дочери и матери.
Копия, правда, с небольшими различиями, той юной прелестницы, что сидела у ног матери, подле маленького брата, на портрете, который висел в галерее имения Загорских. Его сестры Элен.
