Загорский отшатнулся от полотна и прижал руку к сердцу, которое в этот момент так судорожно сжалось, что ему стало не хватать воздуха. В это мгновение его слух снова начал разбирать звуки дома, что ранее не проникали в его сознание, пока он осматривал портрет. Он вдруг выпрямился и, распахнув двери гостиной, направился вглубь усадебного дома. Странно, но по пути Сергей никого из комнатных слуг не встретил и без труда достиг той комнаты, куда его словно вела какая-то невидимая рука.
Через распахнутые двери одного из покоев он услышал тихий напев, который выводил тонкий детский голосок:
Тут же ошибку в песенке поправил женский голос, с типичным французским прононсом:
— Je te plumerai, ma petite comtesse, — и детский голосок послушно пропел уже правильный вариант:
Сергей, переводя вдруг сбившееся дыхание, заглянул в комнату и увидел сидящую на ковре девочку, склонившуюся к фарфоровой кукле, с которой она сейчас пыталась снять платье, и это пока ей не удавалось. Недалеко от нее у окна сидела молодая женщина («Бонна», определил Сергей) и читала книгу на французском языке. Она тотчас заметила Сергея и вскочила со своего места, размахивая руками и тараторя от волнения:
— Qui êtes-vous? Qu'est-ce que faites vous ici? Où est domestique? — она попыталась остановить Сергея, но тот легко обошел ее и присел на корточки перед девочкой, что наблюдала за ними сейчас без всякого страха, с любопытством. Тогда бонна метнулась к дверям и закричала во весь голос. — Ohé! Ohé là-bas! Viens ici! Ici![430] — Потом она сообразила, что ее могут не понять, и принялась кричать уже на ломанном русском, не отрывая тем не менее взгляда от странного визитера. — Сьюда! Сьюда!
Сергей же не обращал внимание на вопли бонны. Он смотрел, не отрывая взгляда от дочери, что сейчас вдруг протянула ему маленькую ладошку:
— Helen Voronina, enchanté de faire votre… votre…, — девочка смущенно замолчала, видимо, не в состоянии выговорить столь длинное французское слово, и Сергей помог ей:
— …сonnaissance[431].
Леночка кивнула, улыбаясь ему, а он коснулся губами ладошки этой маленькой барышни, с трудом отпустив ее после из своих рук. Она заинтригованно смотрела на Сергея, не отводя своего пристального взгляда от его лица.
— Я играю, — сказала она по-русски и показала ему куклу, а потом поморщилась, когда бонна взяла чересчур высокую ноту в своем призыве к слугам. — Кричит?
— Он просто испугалась меня, — пояснил Сергей. — А ты не боишься меня?
— Non, — качнула головой Леночка, и ее кудряшки так и подпрыгнули при этом движении. Сергей еле сдержал себя, чтобы не провести по ним ладонью, ощутить их мягкость. — Я ничего не боюсь. А скоро у меня будет пони. Это cheval petite[432].
— Это хорошо, — согласился с ней Сергей. Она вдруг перестала улыбаться, глядя на него, стала встревожено смотреть в его глаза, сморщив смешно лобик.
— Ты плачешь? У тебя что-то болит?
— У меня болит сердце, — честно ответил ей Сергей, и она нахмурилась еще больше.
— Я не хочу, чтобы кто-то болел. Но maman болеет, — она так смешно вздохнула, изображая, как она огорчена этим обстоятельством, что Сергей не мог сдержать улыбку. На его плечо вдруг легла легкая морщинистая рука, и мягкий голос произнес:
— Вам трэба уходзиць з гэтай паловы дома. Хутка тут будуць лакеи. Хадзем, ваша яснавяльможнасць, хадзем со мной, — и после, уже к бонне. — Ды змоўкни ты, абвяшчэння! Уходзиць ен![433]
Сергей в последний раз заглянул дочери, не сдержался и все же провел ладонью по ее кудряшкам, мягким и таким приятным на ощупь.
— Au revoir, ma bonne![434] — тихо прошептал он, но Леночка его услышала и кивнула ему, снова протягивая руку для прощального поцелуя:
— Au revoir, monsieur!
Всего несколько минут, но эти мгновения перевернули его жизнь. Сергей молча шел за Агнешкой, обратно в гостиную. Она что-то говорила ему, ни на минуту не умолкая, но он понимал ее через слово, ведь с волнения та совсем забыла русскую речь. Но имя Марины он без особого труда разобрал в этом потоке слов и тут же остановился.
— Я не хочу видеть ее. Не сейчас, — он потер веки, а потом устремил взгляд на Агнешку, настолько тяжелый и холодный, что та поежилась. — Где я могу найти бумагу и чернила? Записку оставлю.
Агнешка распахнула одну из дверей и провела его в кабинет. Судя по тому, что в кресле лежала небрежно брошенная шаль, а также по искусно расписанному фарфоровому письменному прибору на бюро, Сергей определил, что находится в половине Марины. Из полуоткрытых боковых дверей до него донесся слабый сладкий аромат духов, и он пошел на этот запах, словно завороженный им, взял со спинки стула тонкую сорочку, погладил пальцем легкую ткань. Он закрыл глаза, даже сильно зажмурил их, а по щекам его заходили желваки, и Агнешка, стоявшая в дверях, поспешила сказать:
— Не трымай на яе зла, барин. Не трымай![435]
