К нам подошла худенькая официантка лет восемнадцати и спросила, чего мы желаем. Волков заказал еще одну кружку пива, а я попросил большую чашку чая с корицей. Она кивнула и исчезла за дверями кухни. Эта молоденькая девушка была слишком худой для своего возраста: узенькие плечи, бедра, тонкие ручки и длинные пальцы, несмело держащие в руке огрызок карандаша и блокнот для заказов. Не могу точно назвать причину ее худобы, потому что их может быть довольно много. Вполне вероятно, у нее не хватает денег на еду, возможно, она больна, а может быть, всему виной нервы и переживания из-за юношеской любви. Когда она ушла, я сосредоточил внимание на Волкове, который сидел и все так же задумчиво смотрел в окно, постукивая по столу пальцами.
– Как ты? – осторожно спросил я.
– Все в порядке. Лучше скажи мне, как твое здоровье? Тебе стало лучше?
– Не сказал бы. Позавчера, когда я приехал домой, стало еще хуже. Тогда я отрубил себя обезболивающим, а когда очнулся, то не чувствовал никакой боли, все было прекрасно.
– Каким обезболивающим? – Волков нахмурился, заподозрив неладное.
– Не важно. Я подумываю лечь в больницу, чтобы обследоваться, и надеюсь, что ты не откажешься быть моим лечащим врачом.
– Если ты хочешь, чтобы я был твоим врачом, то скажи мне, какое обезболивающее ты принял.
Размышляя над тем, стоит ему говорить или нет, я буквально завис. С одной стороны, признание никак не поможет, а может лишь ухудшить отношение Волкова ко мне, с другой – он был врачом, и если я хотел во всем разобраться, то обязан был ему довериться.
– Морфий, – тихо сказал я.
– Неужели тебе было настолько плохо? Ты понимаешь, что принимать морфий самому опасно? – Возмущение буквально вспыхнуло в нем.
– Прекрасно понимаю. Не волнуйся. Я сделал всего один укол, – соврал я только потому, что испугался.
– Хорошо. С морфием шутки плохи. Был у меня один знакомый врач-морфинист в России… Интересно, что с ним теперь стало? – задумчиво произнес Волков. – Ладно, это все дела давно минувших дней.
Воцарилось молчание, которое ни один из нас почему-то не хотел нарушать. Официантка принесла наш заказ и уточнила, желаем ли мы что-нибудь еще. Волков, широко улыбаясь, искренне поблагодарил ее и заверил, что пока нам больше ничего не требуется, а если вдруг что, то мы обязательно ее позовем. Мне показалось, что от его слов она покраснела и, чтобы скрыть свое смущение, поскорее побежала к новым посетителям. Мог ли я не врать Волкову? Нет, уже поздно. Не стоит его лишний раз волновать, тем более из-за такой мелочи.
– Когда мы говорили по телефону, твой голос показался мне взволнованным. Что-то случилось? – умышленно сменил я тему.
– В общем-то нет. Понимаешь, вчера вечером на меня навалились мысли о прошлом, о Жан-Луи, и вновь я думал о Майкле. До самого утра было чувство, что с минуты на минуту взорвусь, если с кем-нибудь не поделюсь. Я приехал сюда в сорок пятом году, когда закончилась война, и решил остаться, начав жизнь с чистого листа. Часть меня продолжала рваться обратно на родину, но я никак не мог избавиться от ужасов войны, что пережил дома. Мне до сих пор снятся кошмары. Слышу крики, полные боли и отчаяния, автоматные очереди, взрывы бомб. Прошлое не желает уходить. – Волков потер ладонями лицо. – О чем это я? Ах, да. Когда я только начинал работать в больнице, то частенько вспоминал слова моего отца. Он с детства твердил мне, что нужно планировать свою жизнь, думать о будущем. И я старался следовать его советам, даже несмотря на то, что позади осталась война, которой было абсолютно наплевать на чужие жизни. Но встреча с одним пациентом все изменила. Я даже не понимаю почему. Я по-настоящему осознал, что жизнь не любит, когда ее планируют. Ко мне на прием пришел молодой парень, мечтавший стать известным музыкантом. И у него для этого было абсолютно все: талант, деньги, упорство, поддержка окружающих. Он распланировал свою жизнь вплоть до мелочей, но все оказалось зря. Он пришел на прием с забинтованной рукой: оказалось, что где-то месяц назад во время поездки с друзьями на природу он сильно поранил руку. Тогда он, конечно же, не придал этому особого значения и просто перебинтовал рану. Но время шло, а рука продолжала болеть, и тогда он решил обратиться к врачу. Эх, если бы он пришел сразу, все можно было бы исправить…
– Гангрена?
– Да, гангрена. Он лишился кисти. И на этом оборвались его мечты стать великим пианистом. Как мы можем планировать что-то, если в следующую секунду жизнь может оборваться? Да, запланировать на вечер поход в театр – это прекрасно, но для чего пытаться расписать всю свою жизнь?
– Это не имеет смысла, – подтвердил я.
– Вот и я так думаю. Все-таки правы те, кто говорит, что жить надо сегодняшним днем. Прошлое исчезло в суматохе дней, будущее – лишь вероятность, а у нас есть настоящее, которое нельзя провести в раздумьях о миллионах вероятностей.