Я пишу эти строки и напоминаю себе сопливого мальчишку четырнадцати лет, которой испытал чувство первой любви, но в силу своего переходного возраста живет одними лишь эмоциями, а не думает головой. Перечитал написанное. Выглядит жалко.
5 ноября 1950 года
Сегодня мне исполнилось двадцать лет. Вот я и разменял третий десяток вслед за многими своими друзьями. По моей просьбе мама не стала собирать бесчисленное множество родственников, и мы отметили в тесной семейной компании. Сегодня мама впервые рассказала мне об отце. Не знаю, почему я раньше этого никогда не слышал. Она вспомнила, как в день, когда я появился на свет, отец работал в ночную смену. Наша соседка прибежала к нему на работу, чтобы рассказать о начале родов, но начальник не согласился его отпустить. Тогда папа послал начальника куда подальше и уволился, а затем примчался в больницу с большим букетом цветов, которые очень трудно найти в ноябре. Он несколько часов ходил из угла в угол в приемной, не находя себе места. Много курил. Медсестры убеждали его, что все будет хорошо, и предлагали подремать в одной из свободных палат, но он наотрез отказался.
Я родился в четыре утра и громким криком на всю больницу объявил о своем появлении на свет. Когда врач сказал папе, что у него родился мальчик, то он расцеловал его и крепко обнял. Тот был не готов к такому порыву чувств и умолял разжать объятия. Через несколько дней маму выписали, и мы приехали домой, где отец уже закончил детскую для своего первенца. На последние деньги он купил все самое лучшее, что только сумел найти.
Почему-то мама никогда не делилась этой историей. Наверное, от того, что ей очень тяжело вспоминать о любимом человеке, который так несправедливо покинул мир живых. Отца не стало, когда мне было четыре года. Он тогда работал строителем и упал с третьего этажа из-за порвавшейся веревки. Третий этаж вроде бы не так высоко, но он ударился головой о каменные плиты и мгновенно умер. Единственно, что я помню, – это как плакала мама, сидя на кухне за обеденным столом. Я спросил ее, что случилось, а она только погладила меня по голове и прижала к груди. Тогда я так и не понял, что же произошло, каждый день удивлялся, куда делся папа и почему он больше не приходит домой. Родные много раз пытались мне все объяснить, но я будто бы их не слушал. Слезы… Тогда было очень много слез. Мы переехали из нашего большого дома в крохотную квартирку, где мама в одиночку теперь растила меня и моего брата, а ведь ему на тот момент исполнился только годик. Мое единственное воспоминание о папе – это день, когда мне купили трехколесный велосипед. Мы гуляли по парку, усыпанному золотыми листьями. Папа шел в черном длинном пальто, спрятав руки в карманы, а я ехал рядом на своем железном коне в военной фуражке. Воспоминание осталось у меня в голове, будто фотография: длинная аллея парка, осенние деревья, листва на дороге, по аллее идет взрослый мужчина, а рядом с ним – сын на маленьком велосипеде. Жаль, что эту фотографию я никогда не смогу поставить себе на полку, чтобы, просыпаясь, смотреть на нее и мысленно возвращаться в то время, когда отец был жив.
С самого утра я ощущал непонятную пустоту в душе: ничего не нужно, ничего не хочется, и чувство, будто бы я никто. Что все-таки произошло в квартире Мартина Истмена и было ли это на самом деле? Воспоминания о вчерашнем дне стерлись, превратились в слабое эхо и смешались с тысячей других дней прожитой мною жизни. Может быть, это был лишь сон? Нет. Сны не становятся реальностью. Я отчетливо помню, как приехала машина из больницы, чтобы забрать тело, как я оставил распоряжение санитарам. Еще около получаса я провел в пустой квартире, держа в руках дневник Мартина, но так и не осмелился его открыть. Потом пошел на почту и отправил дневник вдове. Адрес нашелся на одном из конвертов на письменном столе.
Помню, как вернулся домой. Открыл дверь, оглядел пустую мрачную квартиру и включил свет. Лампочка на потолке затрещала, словно не желая исполнять свои обязанности, но в итоге все-таки загорелась. Свет никак не исправил ситуацию. В холодильнике удалось найти остатки тушеного мяса, и вприкуску с хлебом я съел все без остатка. Сил раздеваться и принимать ванну не оказалось, поэтому я упал на кровать прямо в одежде и отключился в считаные секунды. Сны, к счастью, решили обойти меня стороной.
Теперь настал совсем другой день. Сегодня день скорби и прощания. Бессмысленно надеяться, что Жан-Луи встанет из гроба и воскликнет: «Эй! Я вас всех разыграл! Ха-ха! Давайте веселиться!» Больше никто и никогда не услышит его голоса, смеха, не увидит его добрых глаз и искренней улыбки. Он ушел, и это великая трагедия для нашего осиротевшего мира, потому что потухла еще одна звезда, что освещала нам путь в бесконечной тьме. Будет очень много слез, но в слезах ответа не найти – они способны лишь облегчить боль утраты.
Зазвонил телефон, и я поспешил снять трубку.
– Алло, Саймон? Алло, – сквозь помехи пробивался мужской голос.
– Да, это я.