Санитар плюнул себе под ноги и ушел, захлопнув дверь. Редкостные твари, и, к сожалению, подобных им в жизни немало. С одной стороны, я, наверное, зря так себя повел, а с другой – нельзя позволять таким тварям брать над собой верх, от этого многие проблемы нашего мира.
– З-з-зря ты так с ними, – подтвердил мою мысль Уильям. – Они отом-м-мстят.
– Знаю.
– Б-будь ак-куратней. Здесь и т-так не с-с-самое лучше место на з-з-земле.
– Это точно.
Я собрал с пола содержимое коробки: там были часы, пачка сигарет, свитер и, самое главное, дневник Майкла. Как он попал сюда? Может быть, кто-то принес его мне? Пожалуй, это сейчас не столь важно. Главное, он здесь. Я спрятал его под матрас, а всю коробку задвинул глубоко под кровать. Уильям прав: теперь я сполна хлебну от этих двоих. Но ничего не поделаешь. За слова и поступки надо отвечать и держать удар, тем более если слова правильные.
– А почему ты здесь, Уильям? – после суток, проведенных наедине с самим собой, мне хотелось с кем-нибудь поговорить.
– У м-м-меня эп-п-пилепсия. Все р-родные ум-м-мерли, на раб-б-боту меня не бер-р-рут. И в-в-врачи посчит-т-тали, что я уг-г-угроза для общества.
– Угроза для общества? Бараны чертовы. И давно ты уже здесь лежишь?
– В-в-восемь л-л-лет.
– Как много печальных историй в жизни. Вот так вот живешь и не задумываешься о проблемах других людей, которые совсем рядом с тобой.
– Я п-п-постоянно об этом д-д-думаю.
– И от этого тебе легче не становится, как я понимаю?
– Н-н-нет. А ты п-почему здесь?
– Не знаю. Очень хочу узнать, но не знаю. Говорят, маниакально-депрессивный психоз, только я в это не верю. Я не помню ровным счетом ничего за последние две недели, а до этого чуть не умер от передозировки морфием.
– Пора на обед! – раздался голос медсестры из коридора.
– П-п-пойдем?
– Конечно, я давно ничего не ел.
Мы вышли из палаты, и я аккуратно прикрыл за собой дверь. Коридор, требовавший капитального ремонта, не производил приятного впечатления. Из всех палат больные не спеша выползали и тащились в столовую. Вокруг слышались бормотание, стоны, кашель. Весь этот вялотекущий поток расползся по коридору с одной-единственной целью – вкусить мерзкой больничной еды. Многих из пациентов уже трудно было назвать людьми. Они скорее походили на безликие тени, движущиеся лишь по инерции, да и то совершая огромное количество ошибок и не понимая, что с ними в действительности происходит. Либо я нахожусь на начальной стадии превращения в такую же тень, как они, либо я здоров. Но убедить врачей, что я в своем уме, невозможно, и остается лишь надеяться, что они сами решат, что мне тут не место.
По мере приближения к столовой в нос сильнее ударял запах больничной еды. Что это? Каша или суп? Картошка или макароны? Понять трудно. Здесь все кажется одинаковым и безвкусным. Наша медленная процессия спустя какое-то время все-таки прибыла в столовую, больные стали рассаживаться по местам. Сама столовая по большому счету ничем не отличалась от других помещений больницы – светлые стены, кафельный пол, белые столы и стулья, но все это было уже давно затертым. Я почему-то удивился, когда узнал, что еду нам будут разносить, как в ресторане. Мне представлялось, что каждый сам должен подойти к окошечку с подносом и взять свою порцию. Мы с Уильямом сели возле окна, чтобы по мере насыщения наблюдать за природой. Но можно ли назвать двор психиатрической лечебницы природой, да еще когда идет дождь? Ни в коей мере. Осень, психушка, дождь, крики где-то на верхнем этаже – все это невыносимо грустно.
На обед мы получили, как я и думал, непонятно что. Перед моим взором предстала тарелка, наполненная каким-то месивом белого цвета. Как мне позже объяснил Уильям, это была рисовая каша, просто ее настолько переварили, что рисинки развалились на части. К этой прекрасной каше нам предложили фрукты… Вернее будет сказать – фрукт, яблоко. Трогать рисовую кашу, конечно, не хотелось, но все-таки есть хотелось сильнее. Ложку за ложкой я впихивал себе в рот отвратительное месиво, наблюдая за остальными пациентами и персоналом. Многие были довольны обедом, а один из больных вывалил кашу на пол и возил по ней босыми ногами, за что сразу же получил оплеуху от санитара. Интересно, насколько надо ненавидеть людей, чтобы позволять себе доводить еду до такого состояния? На протяжении всего обеда в столовой находились двое санитаров и медсестра. Ни врачей, ни другого персонала больницы видно не было – видимо, они обедают в другом месте.
Я выглянул в окно, чтобы попытаться отвлечься от происходящего, но вряд ли это могло мне сильно помочь. Во дворе рос большой старый дуб, почти полностью скинувший с себя листву, и стоял длинный стол с лавочками. Больше там не было ровным счетом ничего. Чем же занимаются больные, когда их все-таки выпускают на улицу? Видимо, бродят кругами, от чего становятся еще более сумасшедшими.