Он ничего не ответил, лишь покачал головой. Затем медленно снял очки и аккуратно положил их во внутренний карман пиджака. На его хладнокровном лице никогда не отражалось никаких эмоций, за исключением тех случаев, когда он сам того хотел. Каким же он был на самом деле? Говорят, глаза – зеркало души, но, глядя в глаза этого человека, я так и не сумел рассмотреть его душу. Он показал мне бумаги, которые держал в руке.
– Как ты думаешь, что это такое?
– Не имею ни малейшего понятия. Приказ о смертной казни?
– Это твоя карта. И внутри нее лежит листок, согласно которому ты с сегодняшнего дня выписан из психиатрической клиники.
– Видимо, вы написали его до всех событий, а теперь у меня на глазах порвете или съедите? – выдвинул я смелое предположение.
– Нет, Саймон. Я ничего не буду с ним делать. Ты выписан и больше не являешься пациентом больницы.
– Я не понимаю.
– Мне казалось, что ты рано или поздно меня узнаешь. Неужели я так сильно изменился с момента нашей последней встречи в квартире Мартина Истмена?
– Что? – воскликнул я, не веря своим ушам.
– Да, примерно такой испуганный вид был у тебя и тогда.
– Вы издеваетесь надо мной?
– Нет, не издеваюсь. Как я уже сказал, мне казалось, что ты узнаешь меня, но этого не произошло. Помнишь, когда ты пришел в себя, я зашел к тебе и сказал, что теперь буду твоим лечащим врачом? До этого у тебя был другой врач, но он исчез при загадочных обстоятельствах, – Гюнстер неоднозначно подмигнул, – и появился я. Настоящий Оливер Гюнстер сейчас находится вместе со своим отцом в Латинской Америке, и ни у кого нет возможности с ним связаться.
– Но как же они не увидели подмену? Они разве не знают, как он выглядит?
– Знают. Саймон, материя иллюзорна. Ее можно создать, уничтожить, а в моем случае – просто изменить. Человеческий мозг еще не дошел до таких возможностей, поэтому люди даже представить себе не могут, что можно вытворять с материальными вещами. Правда, я тоже в этом несколько ограничен. Помимо того что я изменился внешне, стоит добавить небольшую долю психологического внушения, и готово! Я – Оливер Гюнстер, сын известного психиатра Штефана Гюнстера. Я сказал им, что решил не ехать с отцом, а останусь здесь и продолжу работать в больнице. Видел бы ты сейчас свое лицо!
– Кто ты такой?
– Еще хотел сказать насчет Уильяма, – словно не слыша мой вопрос, продолжал он. – Они действительно поступили бесчеловечно, и мне было известно об этом. Но я не стал вставать у них на пути. Уильям давным-давно смирился с тем, что он изгой. У него не осталось никаких шансов вырваться отсюда. К большому сожалению, он собственными руками убил в себе все то, что могло его спасти. Поэтому он просто решил не перечить врачам и провести остаток своих дней в стенах больницы. Многое из происходящего у него в душе он тебе не рассказывал. Саймон, Уильям очень сильно страдал. Каждый день с самого первого мгновения, как просыпался, и до ночи, а ночью его терзали сны. Это жестоко? Да. Но теперь он свободен. Его души больше нет в теле, осталась только оболочка, которая будет совершать механические действия. Теперь Уильям свободен. Негуманный поступок, но верный. И плюс это было нужно для тебя.
– Ты так и не ответил, кто ты такой. И что значит – нужно для меня?
– А теперь, Саймон, тебе снова пора спать. Завтра тебя здесь уже не будет. Не волнуйся за свои вещи – ты найдешь их в квартире.
Человек, которого я считал Оливером Гюнстером, вколол мне дозу снотворного, и я, не сумев противостоять действию лекарства, мгновенно уснул.
Холодный полумрак окутал психиатрическую лечебницу, из разных уголков которой то и дело доносились стоны и всхлипы пациентов. Настал час отбоя, и всех душевнобольных разогнали по палатам. Пустые длинные коридоры погрузились в легкую дремоту. Более пугающее и угнетающее место трудно себе представить. Стоя в полном одиночестве, ощущаешь всю боль, которая за долгие годы сконцентрировалась в этих стенах. Боль и безысходность, которая вгрызается в душу и не отпускает до тех пор, пока сердце не совершит последний удар в такт безумному вальсу выцветшей реальности.
В связи с произошедшими несколько часов назад событиями по приказу главврача Сэмьюэла Кенвуда больница переведена на усиленный режим. Этот бессердечный фанатик испугался, что больные могут поднять бунт, и согнал всех санитаров и врачей, которые, по его мнению, не должны этого допустить. Они все полагают, что пациент Саймон Брис, будучи связанным по рукам и ногам, находится в одиночной палате. Но его здесь нет: он в полной безопасности, хоть и пребывает до сих пор в бессознательном состоянии.