Она подошла к притихшему пастуху и склонилась над ним, рассматривая прыщавое лицо. Убить свободного — страшное преступление. Их кровь ей уже доводилось вкушать, но одно дело выполнять приказы, а другое — пойти на это по собственной воле. Месяц назад Девятая и мысли бы такой не допустила, но теперь… Теперь всё по-другому, теперь терять нечего.
— Никому не скажешь? — она легонько провела ногтем по его щеке вниз, к шее.
— Не скажу, госпожа! Клянусь! — в выпученных глазёнках вспыхнула надежда.
Правду говорит, не выдаст — побоится, но его молчание ей и не нужно.
— Я верю тебе, малыш, — Девятая вонзила ноготь в кожу, из неглубокой царапины проступила кровь. Паренёк задёргался, запричитал, но под её взглядом замер, как кролик перед гиеной. Она прильнула к его шее, наслаждаясь солоновато-металлическим вкусом чужой жизни, теперь принадлежащей только ей, и, почувствовав нарастающую жажду, развязала пастушку руки и отошла в сторону. Мальчишка нерешительно поднялся на ноги и недоверчиво уставился на неё исподлобья. — Ну и чего застыл? Беги, крольчонок, ты свободен!
Сорвавшись, будто горгоной ужаленный, пастух побежал вдоль реки. Спотыкаясь и падая в траву, он снова поднимался и бежал, поглощаемый пышущим багряной зыбью простором. Пунцовые брызги вздымались из земли подброшенными на ветер горстями песка, срастались в огромные щупальца и тянулись следом за беглецом, а, нагоняя, густо роились вокруг него, не давая исчезнуть из виду. Девятая не отрывала глаз от постепенно удаляющейся алой дымки, а жажда томилась, росла, разливалась по телу трепетной истомой; её бросало то в жар, то в холод в лихорадочном предвкушении того самого мгновения, когда жертва уже осознала, что обречена, и в глазах появляется нечто невообразимо-восхитительное, даже запах кожи меняется.
Подождав ещё недолго, Девятая ринулась за своей добычей. Можно было придержать жажду, растянуть удовольствие, но поселение слишком близко, нельзя рисковать. Пастух заметил погоню, отчаянно заверещал и побежал быстрее. Багряная зыбь пульсировала, клубилась, тянулась за ним развивающимся шлейфом. От мальчишки веяло страхом и отчаянием, его инстинкты обнажились, толкая вперёд, к спасению, но выносливости явно недоставало: ноги заплетались, и в один роковой миг несчастный покатился кубарем, сминая тщедушным тельцем траву.
Нагнав его, Девятая рывком перевернула свою добычу на спину и устроилась сверху.
— Не рад меня видеть, милый?
— Ты же… Не тронь меня, не смей!
— Я же дала тебе фору. Надо было бежать быстрее.
— Что тебе ну-нужно? Я н-ничего п-плохого не сделал!
Какие они все предсказуемые! Те же мольбы, те же упрёки, даже слова точь-в-точь, будто заученные. Из всех, на кого ей доводилось охотиться, лишь Сто Тридцать Шестому удалось удивить. Да, он особенный… Потому, наверное, и не убила — рука не поднялась. Чего Девятая точно не ожидала в нём найти — это раскаяние. Он сожалел! Сожалел искренне, по-настоящему, и был полон решимости заплатить за свои поступки собственной жизнью. Но больше всего впечатлила та детская наивность, умение сочувствовать. Он спас её от казни, дал шанс сбежать, при этом прося лишь об одном — не убивать его собратьев. На такое способна только чистая душа, не тронутая ржавчиной цинизма, взращённого из разочарования в других, в себе, в самой жизни. Такая душа — как новенький меч, остра, смертоносна в неумелых и злонравных руках, но способна спасти множество жизней, если её владелец будет использовать свои умения во благо.
— Во благо кого, псы тебя сожри! — Девятая схватила за грудки сжавшегося в ужасе пастушка. — Во благо чего бороться?
«Бороться ради своих? Ради тех, кто ненавидит меня и презирает, называя предательницей и железномордой? Ради кого, смерг вас всех разорви в клочья?.. Ради чего жить?!»
Губы паренька побелели, глаза вот-вот вылезут из орбит, хрупкое тельце забилось в мелком ознобе. Из шеи всё ещё сочилась кровь, изорванная рубаха едва прикрывала впалую грудь. Совсем малёк, жизни не видел, на таких даже скучно охотиться, но жажду необходимо утолить, иначе можно потерять последние остатки разума.
— Я… Я не знаю!.. Я ни в чём не виноват! — жалобно залепетал пастух. — Умоляю вас, госпожа, отпустите! Не уби…
Тонкая шея приятно хрустнула, и хруст этот чарующей мелодией пронёсся по поляне. Недосказанные слова, не несущие в себе ни капли ценного, навеки застряли в горле мальчишки.
— Мольбы не помогают, мой сладкий, — прошептала Девятая ему на ухо. — Живи ты в терсентуме, давно бы это понял.
