Перенесенные мною страдания ожесточили меня, и я стал очень раздражительным. Зная мою легкую возбудимость и опасаясь ее последствий, мадам Легро попросила начальство Бисетра разрешить мне остаться в моем каземате, пока она не найдет возможным взять меня оттуда, — и эта странная милость была мне оказана.
Мадам Легро обратилась за помощью ко всем моим защитникам. Она пошла к госпоже Неккер и к Конфлану, который во многом был виноват передо мной и дал слово искупить свою вину.
Моя освободительница требовала только справедливости и на этот раз — для себя самой; ведь она и ее муж взяли на себя ответственность за все мои поступки. Таким образом они возложили на себя и заботу о спокойствии моих врагов, трепетавших при мысли, что я могу обличить их. Как же можно отдалять меня от моих поручителей? Как могут они отвечать за мое поведение, если я буду один, в печальном месте ссылки, в нужде и во власти ужасных воспоминаний прошлого?..
Мои разъяренные недруги тщетно искали ответа на эти убедительные доводы. Они пришли в замешательство и, не зная, на что решиться, сначала позволили мне провести в Париже только три дня, а потом разрешили и постоянное жительство при условии, однако, что я не буду посещать ни театров, ни ресторанов и никаких вообще общественных мест…
Мадам Легро хлопотала до поздней ночи о новом приказе, отменявшем мою ссылку. Она вернулась домой в два часа утра, измученная и усталая. Едва дождавшись рассвета, она послала ко мне своего мужа, а затем примчалась и сама…
Это было 22 марта 1784 года. То был день, величайший в моей жизни и, может быть, и в истории всего человечества, — день, когда я возродился к новой жизни…
