Мои друзья употребляли все усилия, чтобы сохранить свое инкогнито, но когда Делакруа получил упомянутое письмо, мадам Легро решила явиться в полицию к Ленуару. Да и что было делать? От комиссии больше ждать было нечего. Оставалось одно средство: борьба в открытую. Нужно было отнять у моих врагов всякий предлог к промедлению и устрашить их решительностью и смелостью.
Все доброжелатели и родные моей великодушной защитницы горячо убеждали ее отказаться от этого опасного проекта.
— Вы погубите себя, — говорили ей, — а его не спасете.
Но она была непоколебима и потребовала лишь одного: обещания не оставлять меня, если она исчезнет.
Великодушие, решительность и энергия этой женщины не знали пределов.
Почти все мои покровители уже начали охладевать к делу моего спасения. Их рвение падало по мере того, как росли препятствия и опасности. Мадам Легро ни на минуту не оставляла их в покое. Она затрагивала отзывчивость одних, воодушевляла мужество других, льстила тщеславию третьих. Твердо решившись добиться цели, она умела настойчивостью, а иногда даже назойливостью вырвать нужное ей письмо или справку.
Делакруа в свою очередь старался изо всех сил. Сартин потребовал у него слова, что он не будет письменно выступать против него в мою защиту. Делакруа, умный и дальновидный, понял, что своим отказом он поставит себя в ряды врагов могущественного Сартина, и дал это слово. Но в то же время, повинуясь голосу своего сердца, повелевавшего ему спасти несчастного узника, он отказался меня покинуть, сохранив за собой право, если не писать обо мне, то по крайней мере говорить.
Один из его коллег и друзей, Комейра, столь же честный, справедливый и мужественный, как и он, также осмелился встать на мою защиту и вызвался сделать то, что уже было невозможно для Делакруа.
Мадам Легро подробно рассказала ему все мои злоключения. Несмотря на документы, подтверждавшие достоверность каждого факта, он все же не мог отрешиться от сомнений. Ему захотелось увидеть меня и услышать из моих уст мою удивительную повесть. Ему хотелось убедиться своими глазами, что мое существование не химера и что свет разума еще не погас в моем жалком теле. Свидание наше состоялось.
Воспламененный жгучим негодованием против моих врагов, Комейра поклялся, что разоблачит их преступления и вырвет меня из их когтей, даже если это будет стоить ему жизни.
Он составил записку и уже был готов ее опубликовать, когда вдруг оказалось, что он не имел на это права: устав адвокатского сословия запрещал выступать письменно в защиту узника, задержанного по королевскому указу. Так вторгался произвол власти в благородную деятельность защитника и осквернял ее своими постыдными действиями. Правосудие становилось глухим, а все его органы немыми, как только какой-нибудь несчастный становился жертвой министра или его прислужников.
Лишенный возможности напечатать свою записку, Комейра сумел все-таки обойти закон, осуждавший его на безмолвие. С записки сняли несколько сот копий и распространили их во всех слоях общества. Разоблачения Комейры были встречены всеобщим негодованием. Круг моих покровителей еще больше расширился, и к нему примкнули весьма уважаемые лица. Мои враги испугались было, но вскоре нашли способ выйти из затруднительного положения. Это было их старое средство, которое они неоднократно пускали в ход против меня и вероятно против многих других несчастных, — клевета…
Они приписали мне нелепое письмо, в котором я обращался, будто бы, к королю с предостережением, что его хотят отравить, и уверял его, что во все источники Парижа и Версаля уже насыпан яд. Слух об этой дикой выходке быстро распространился по городу, — об этом уж позаботились мои недруги… Мои друзья и покровители были поражены.
Мадам Легро сейчас же отправилась в Бисетр. Ненастье, грязь и дождь не могли ее остановить. Она пришла ко мне в ужасном виде, — ее платье насквозь промокло, ботинки были порваны. Ее появление испугало меня: я понял, что только очень серьезные причины могли привести ее в тюрьму в такую погоду. Я спросил ее, в чем дело. Она ничего не ответила, но глаза ее были с беспокойством устремлены на меня. Она внимательно меня рассматривала, казалось, была удивлена, что видит меня в моем обычном состоянии. Наконец, к ней возвратился дар слова, и она начала упрекать меня за оскорбление, которое я нанес своим друзьям, скрыв от них мое письмо к королю.
Я прервал ее слова криком. Ее недоверие задело меня. Я был жестоко оскорблен, что она могла хоть на секунду заподозрить меня в таком поступке. Я уверил ее, что ничего не писал. Я подтвердил свои слова клятвой. Мой искренний тон успокоил ее. Но она была поражена. Значит, это новое преступление со стороны моих врагов? Эта мысль ужаснула ее, и ее воображение не могло представить себе подобную низость…
