Игорь зашел в горницу. Он чувствовал себя лишним элементом в сцене. Александр стоял у стола, глядя на сына, одетого в чистую рубашку и штаны. Лицо мальчика было теперь спокойным, почти красивым в своей бледности. Темные точки на шее казались лишь родинками.
Татьяна подняла голову. Ее глаза нашли Игоря. В них не было ни слез, ни упрека. Только глубокая, бездонная усталость и что-то вроде… жалости? К нему.
— Игорь, — ее голос был тихим, хриплым, но удивительно четким в тишине. — Тебе… надо уезжать. Скоро. Пока… пока можно. Пока дороги не развезло окончательно. — Она посмотрела на тело сына, потом снова на Игоря. — Здесь тебе больше нечего делать. И… небезопасно.
Она не сказала «для тебя». Но это висело в воздухе. Дом опустел. Покойник забрал свое. Но земля здесь все еще дышала злом. И чужакам в ней не было места. Игорь понял. Его время в Глухово истекло. Он был свидетелем. Но его свидетельство было ненужным. Опасно ненужным. Он кивнул Татьяне, не в силах найти слова. Последняя искра разума и заботы в этом доме смерти исходила от матери, потерявшей сына. Ему оставалось только уехать. Увезти с собой память о мертвеце за столом, о пустой могиле, о мальчике, уведенном в лес под полной луной, и о холодном, каменном взгляде отца, который теперь оставался один на один со своей местью и своей пустотой. Уезжать нужно было в ближайшее время.
Похороны Пети прошли тихо, без особых эмоций. На рассвете, пока деревня еще спала, Александр и Иван вынесли из дома маленький, грубо сколоченный ящик. Гроб. Он был непропорционально легким в руках Ивана. Александр нес передний конец, его лицо было закрыто от Игоря, но спина — прямая, жесткая — говорила о серьезном напряжении. Бабка Агафья шла впереди, ее черный платок сливался с серым утром, в руках она сжимала пучок полыни и крапивы — обереги для пути в мир иной, которые уже не помогли при жизни. Татьяна не пошла. Она осталась в пустом доме, стоя у окна, уставившись в ту точку у леса, где нашли сына. Ее глаза были сухими и пустыми, как высохшие колодцы.
Могилу выкопали рядом с дедом, Никифором. Земля там была еще рыхлой от недавнего вскрытия. Ритуала не было. Ни священника (он так и не приехал на поминки к Никифору), ни причитаний, ни поминальной кутьи. Просто яма. Просто гроб. Просто земля, падающая комьями с лопат Александра и Ивана на сосновую крышку с глухим стуком. Игорь стоял в стороне, чувствуя себя вором, крадущим чужое горе. Он бросил горсть земли в яму — жест, лишенный смысла в этом царстве бессмыслицы. Бабка Агафья бросила свои травы. Александр воткнул лопату в свежий холмик так же, как сделал это над могилой пса. Памятник бессилию.
Они вернулись в дом. Тишина там была теперь иной. Глубже. Окончательной. Петин кашель, его смех, его испуганные всхлипы — все исчезло. Осталась только пустота, изредка нарушаемая только редкими домашними хлопотами Татьяны и Агафьи.
Александр не стал раздеваться. Он как следует смыл глину с рук, взял тесак, висевший на гвозде у двери, и без слов вышел. Его шаги были твердыми, направленными. Игорь понял — он пошел к Пелагее-колдунье. Не за утешением. За знанием. За оружием другого рода. Как остановить то, что нельзя увидеть днем? Как найти могилу ходячего, если она пуста? Как убить мертвеца, который уже унес его отца и сына? Александра больше не интересовали «естественные причины». Его интересовала война. Война с незримым врагом, укрывшимся где-то в сырой тьме.
Вечер после похорон Пети впился в дом Смирновых черными когтями. Бабка Агафья давно затихла в своей темной конуре, ее бормотание сменилось тяжелым, прерывистым храпом усталости и горя. Татьяна, казалось, окаменела у своего окна, став частью пейзажа ночи и тоски. Иван ушел, унеся с собой последние отголоски житейской нормальности. Игорь затаился наверху, каждый его осторожный шаг по скрипучим половицам отдавался гулко, как удар по натянутой струне. Только Александр оставался в горнице.
Он сидел за грубым деревянным столом, спиной к пустому углу, где когда-то играл Петя. Перед ним стояла недопитая стопка самогона, но он не притрагивался. Его руки, крупные, жилистые, покрытые засохшей глиной и свежими царапинами от лопаты, лежали на столешнице ладонями вниз. Каждая мышца в его спине, в плечах, в скулах была напряжена. Глаза, запавшие в темные впадины, горели сухим, лихорадочным блеском. Он не плакал. Казалось, все слезы выжгла из него ярость, смешанная с беспомощностью, после визита к Пелагее.
Единственный свет в горнице исходил от лампочки под потолком. Ее тусклое свечение бросало гигантские, ломаные тени Александра на стену и потолок, делая его фигуру еще более монументальной и одновременно призрачной. Оно же высвечивало пустой детский стул, валявшийся на боку, и осиновый кол, прислоненный к печи — немые свидетели происходившего.