— Фиксировать буду, Алексей Кириллович, не сомневайтесь! «Тени продавшего душу судьи» — звучит как отличный подзаголовок. Спасибо, теперь я знаю, с каким «уникальным бытом» имею дело!
— Удачи! — крикнул ему вдогонку профессор, уже погружаясь в следующую папку. — И не вздумайте там верить в чепуху про нетленные тела! Фиксируйте только факты страха, а не его мифические причины. Наука, молодой человек, наука!
Игорь вышел, щелкнув дверью. Он шел по коридору, довольный. «Отлично! Легенда со столетней историей, идеально вписывающаяся в концепцию «архаичного страха». Профессор-скептик как гарантия отсутствия реальной чертовщины. Осталось только записать пару баек от местных и описать гнетущую атмосферу. Дело техники», деловито размышлял он.
Он не услышал, как Алексей Кириллович, уже после его ухода, отложил папку и задумчиво посмотрел в окно на темнеющее небо. Профессор достал потухшую трубку, постучал ею по пепельнице.
— Глухово… — пробормотал он себе под нос. — Странное место. Миф живучий, не по меркам современности. Слишком живучий. — Он пожал плечами, отгоняя ненаучные мысли. — Банальная консервация тканей и эффект изоляции. Разумеется. Что еще?
Последний рывок «буханки» по разбитой дороге в Глухово был похож на тряску в стиральной машине. Игорь Сорокин вцепился в поручень, чувствуя, как каждую косточку выбивает на ухабах. За окном мелькало угрюмое полотно августовской глубинки: поля, заброшенные и заросшие бурьяном, словно седые бороды стариков, упирались в стену хмурого, почти черного леса. Воздух, ворвавшийся в открытое окно, был тяжелым, удушливо-сладким от запаха перезревшей полыни и нагретой хвои, с кисловатой подложкой далеких болот. Небо — низкое, свинцовое, без единого просвета. Тишина стояла не природная, а какая-то мертвая, гнетущая, как ватное одеяло. Лишь рев мотора «буханки» и назойливый гул мошкары нарушали ее.
Водитель, Николай, коренастый мужик лет пятидесяти с лицом, словно вырезанным топором из мореного дуба — глубокие морщины, обветренная кожа, глаза-щелочки, смотрящие на мир с привычной усталостью — большую часть пути молчал. Игорь пытался расшевелить его вопросами о Глухово, получая в ответ лишь бурчание: «Да так…», «Живут…», «Леса много…».
Когда показались первые избы, Николай заговорил, не отрывая глаз от колеи:
— Вот и ваша точка. Домов — раз-два и обчелся. Пять семей, не боле. Да бабка Пелагея на отшибе, у кромки леса. — Он кивнул в сторону темной полосы деревьев, где угадывался крохотный домик, почти сливающийся с чащей. — К ней не суйся. Баба старая, дурость на нее находит, да и место… слывет неладным. Лес близко.
«Буханка» с грохотом остановилась у последнего дома на околице, перед которым росла огромная, полузасохшая липа — ориентир. Николай заглушил мотор, и в навалившейся тишине звон в ушах казался оглушительным.
— Смирновы тут. Договорились. Комната есть. — Он вылез, потянулся, кости хрустнули. — Татьяна — хозяйка. Баба крепкая, но… беда у них. Старик, глава семьи, помер недавно. Скоро девятый день. — Николай произнес это с каменным лицом, но почему-то избегая имени. Его взгляд скользнул мимо Игоря, в сторону огорода.
Игорь вывалился из машины, расправляя затекшие мышцы. Он огляделся. Глухово было живым, но живым странно, как в замедленной съемке. Несколько изб из темных, посеревших бревен стояли, покосившись, но крыши были целы. В некоторых окнах виднелись горшки с цветами, занавески в цветочек, но за стеклами ощущалась пустота, ни движения, ни лиц. Зато хозяйственный двор Смирновых дышал привычной деревенской жизнью, контрастирующей с общей сонной атмосферой: у покосившегося сарая стояла лошадь, гнедая кляча, лениво жевавшая охапку сена. Она подняла голову, посмотрела на Игоря тусклыми глазами и равнодушно опустила обратно. Куры деловито копошились в пыли у крыльца, выискивая зернышки. Один петух, пестрый и важный, замер, наклонив голову, словно прислушиваясь. Из-за плетня доносилось блеяние — пара коз щипала жухлую траву, их колокольчики глухо позванивали в такт движению челюстей. Воздух был наполнен привычными запахами: свежее сено из сарая, кисловатый запах навоза, пыль, дымок из печной трубы, где тонкая струйка вилась в неподвижном воздухе.
«Лошадь, куры, козы… Обычное хозяйство. Но почему так тихо? Почему никто не выходит?» — подумал Игорь, отмечая контраст между живой скотиной и мертвой тишиной человеческого присутствия.
Николай закурил самокрутку, прикрывая огонек ладонью. Он стоял, глядя куда-то мимо Игоря, к лесу. Его сапоги были испачканы свежим навозом.
— Звоните, когда назад. Приеду. — Он сделал глубокую затяжку. Дым повис в воздухе неподвижным сизым облачком. Потом он повернулся к Игорю, и его голос стал тихим, плоским, лишенным интонаций, словно заученной молитвой: — Пока девяти дней не минуло… Его… имя не поминай. Вслух. Нельзя.
Игорь, поправляя рюкзак, замер.