Все изменилось. Стали чужими все люди. Мария Кирилловна замкнулась, стала нервной и раздражительной, Лариса не разговаривала с мачехой, рассорилась с подругами. Их утешения, жалость были непрошеными свидетельствами его смерти. Все живые были виноваты перед ней. Она всем оставила вину, а горе – себе одной. Ее горе не делилось. Она не могла расколоть его на осколки, которые обкатываются, притупляются в людском сочувствии.
От нее отступились. Подруги начали избегать ее – считали высокомерной. Лариса приходила домой, запиралась в своей комнате и плакала от детского одиночества, усталости и необходимости быть взрослой.
Единственный человек остался ей верен – Галка, очкастая Галка, ее однокурсница, худущая, с острыми скулами и детской улыбкой.
Галка вздыхала, жалела ее.
– Слушай, Лар, а я считаю – душе необходимо страдание! Вроде как гормон роста для тела. Если его нет, и душа не растет – остается карликовая. Представляешь, во взрослом человеке – душа-лилипут. А ты все мучаешься, вот она у тебя и растет, растет. Душа в тебе не по телу. Не того размера – жмет ей…
Вечером после университета домой идти не хотелось. Антонова гуляла по набережной и загадывала людей, как когда-то учил ее отец. Издалека по походке узнавала похожих на себя.
Вот идет человек – сутулится, шаркает ногами. Мрачный, с потухшим взором – не любит себя, значит, несчастен. Беспросветные, как серая осень, глаза. Дождь и сумрак в душе.
Отец… С ним было так легко и спокойно. Он был сильный. Они вместе ездили с его аспирантами на залив. Играли в футбол, боролись, и никто не мог победить его. А там были и спортсмены, крепкие, молодые парни. Все ухаживали за ней…
Один из аспирантов был особенно влюблен в нее. Юра Луньков, высокий, смешной, голова на тонкой шее.
Однажды он пошел провожать Ларису. Долго молчал – он всегда молчал с ней. Потом заговорил.
– Лариса, я люблю вас, – сказал он. – Очень люблю. А вы меня… не любите?
– Я… не знаю, – неожиданно запнувшись, сказала она.
– Я же прошу у вас не вежливости, а правды. Понимаете, правды! Так да или нет?…
Лариса так и не смогла вложить себя в одно из этих слов, хотя Юрий нравился ей – в нем как будто жила частица отца.
А время шло. Учеба давалась Антоновой легко. Оттенки бесчисленных английских времен отвлекали ее от сегодняшнего, тонкости страдательного залога выражали волю всего необъяснимого в жизни. Любимых предметов у нее не было, любимых педагогов – тоже.
На очередной лекции по английской филологии до нее донесся незнакомый голос. Она вздрогнула – читал новый, никому не известный доцент. В расписании стояла фамилия – Ключевский. В аудитории было непривычно тихо.
Лариса смотрела на худощавого доцента с удивлением. Он не вещал, даже не читал – просто говорил, негромко, глядя перед собой, как будто в аудитории никого не было, иногда замолкал, задумываясь. Тогда в зале повисала тишина. Были слышны его шаги, легкие движения пальцев, потирающих бритый подбородок. Странным спокойствием веяло от его неподвижных глаз, бледного лица, ровного, тихого голоса.
– Будто с того света вернулся, – испуганно поправив очки, прошептала Галка.
Лариса не ответила. Она смотрела на Ключевского и не слышала слов – только видела движения губ, сосредоточенный взгляд глубоких глаз, иногда отблеск улыбки, которая, не касаясь губ, согревала глаза и ненадолго сгоняла с лица суровость.
Не сразу, а только оторвав взгляд, заметила – согнутая правая рука неподвижно висела на черной ленте. Лента выходила из-под воротника лацкана, косо пересекала белую рубашку и однотонный галстук и, поднырнув под рукав, возвращалась за шею.
Черная повязка, голос, необычная внешность вызвали много толков и догадок. На лекциях не было свободных мест. В перерывах, на перекурах каждое сообщение о нем выслушивалось при общем внимании. Какой на нем сегодня галстук, какие блюда он брал в университетской столовой, что с его рукой. "Перебита пулей!"- авторитетно заявляли ребята. Спорили, сколько ему лет. "Тридцать три, – услышала Лариса, – возраст Христа!"
Удивляясь себе, она тоже слушала эти разговоры, умолкала, когда говорили о нем. Наверное, скоро он стал бы неприятен ей общим вниманием к его, персоне, но, к счастью, тема потеряла остроту. На семинарах и зачетах он показал себя обычным преподавателем: строгим, требовательным без романтизма и абсолютно равнодушным к тому, что о нем говорили и думали. Его побаивались, особенно потому, что нерадивых он отчитывал всегда по-английски. Было унизительно слушать, как тебя разносят, и не понимать ни слова.
Антонова испытывала перед ним безотчетный страх. Она забросила все предметы, кроме английской филологии, и то удивляла Галку длинными, в полстранички цитатами, то вдруг забывала все, начинала путаться, принимала Китса за Шелли или, еще хуже, Джорджа Элиота (женщину) за Льюиса Кэрролла (мужчину). Перед зачетом Лариса не спала ночь, а утром пошла сдавать последней и не ответила ни на один вопрос.
