Наконец швы на кожу и аккуратная наклейка из марли на смазанную иодом, стянутую шелковыми нитями рану.
Утром, поспав два часа, Шевцов записывал в журнал ход операции. Тубэктомия, гемостаз, перитонизация – в медицинских терминах не было ни слова о том, что чувствует врач, взявший в руки скальпель в качающемся, бескрайнем океане.
А больная крепко спала. Ей нужно набираться сил – она устала.
Прошел еще день, и Шевцов сделал новую запись в журнале: "31 декабря. Порт Касабланка".
– Эй, Жаконя, не проспи свою родину! – обратился он утром к своей игрушечной обезьянке.
Здравствуй, Африка! Ты и романтика мальчишеских лет, и мечта чеховского доктора Астрова.
Здравствуй, Африка! Зной и пыль за иллюминаторами. Где вы, снега и рождественские морозы? Не верилось – сегодня Новый год!
Приход судна был оформлен быстро. Молодой араб с меланхоличным лицом говорил по-русски. Сесть за стол отказался:
– Коран нельзя говорит: свинья не надо, вино не надо, девушка не надо. Такой закон.
Виктор протянул ему пачку "Мальборо".
– "Мальборо" коран разрешает?
– О да! – обрадовался он. – "Мальборо" разрешает.
На увольнение в Касабланке Шевцов опоздал – задержался в госпитале. Идти в город ему было не с кем. Судно опустело. Его медсестры, подхватив Василия Федотовича, давно уже спрыгнули с трапа на Африканский материк и скрылись за пыльными пальмами. Подумав, он позвонил Лескову.
– Саша, как насчет увольнения?
– А что у нас сегодня? А-а, Касабланка… Сходим. Иди к трапу – ищи пока третьего.
Не без волнения доктор стоял у трапа. А вдруг третьего не будет? В чужих портах увольняются по трое – мало ли что может случиться…
Саша подошел ровно через минуту. Он оглянулся по сторонам, но желанного третьего не было.
Вахтенный у трапа Игорь Круглов, сдвигая на затылок фуражку, сочувственно подмигнул им:
– Соображаете?…
В этот момент в полутемном вестибюле появилась Лариса Антонова. На строгом администраторе ресторана были белые джинсы ("очень тесные", – подумал доктор) и обтягивающая белая кофточка.
– Ой, мальчики! – воскликнула она. – Возьмите меня в город!
– А Дим Димыч разрешает? – строго спросил Лесков.
– Дим Димыч Ларисе все разрешает, – улыбнулся Круглов.
Александр обвел Ларису критическим взглядом.
– На такие фигуры надо надевать брезентовые чехлы, а не джинсы, – заключил он.
– Боитесь ослепнуть – наденьте темные очки, – съязвила Антонова, первой сбегая по пружинящему трапу.
– Так и сделаем, – вздохнул Лесков, надевая свои "поляроиды".
В городе жарко и пыльно. В порту два судна грузятся фосфатами. Ветер с океана несет серую пыль через весь город. Шелестят запыленные пальмы. Окна белых домов закрыты ставнями. Из репродукторов льется тягучая музыка. Прохожих в европейских костюмах очень мало. Почти все – в длинных коричневых бурнусах до пят с капюшонами за плечами. Пепельные лица, черные, без блеска глаза. У многих женщин лица закрыты чадрой.
Стоит свернуть с главной улицы, как начинаются узкие, изогнутые переулки старого города. Громче и печальнее звучит в репродукторах заунывная музыка. Даже у детей отпечаток восточной меланхолии на лицах. Они бегут за моряками, кричат по-русски: "Эй, советский Володя! Гагарин хорошо! Давай спутник! Тройной одеколон есть?" Во всех портах Африки теперь говорят по-русски.
Прямо на улице коптятся колбасы, сидят на мостовых курильщики кальянов с отрешенными лицами. Бредут слепые с поводырями. Это трахома.
– Да-а, мрачное зрелище, – не выдержал доктор Шевцов.
– Веселого мало, – согласился Саша Лесков. – Ты к музыке прислушайся: точно на похоронах… Ну, куда пойдем? На базар? Эх, док! Ты еще не видел настоящего восточного базара.
По тесным горбатым улочкам шли друг за другом: Саша впереди, за ним Лариса и сзади Шевцов. Виктор ничего, кроме Ларисы, не видел и все равно натыкался на нее, когда она останавливалась у витрин магазинов. Он вытирал платком пот со лба и проклинал свою неуклюжесть.
За углом начинается базар – бесконечные лавки и магазины с коврами, шкурами, старинной посудой из бронзы, чеканкой, сувенирами. Стоят рядами священные навозные жуки – скарабеи, отлитые из любого металла, от латуни до золота. От запахов кожи, копченого мяса, пряностей, кофе, гнилых фруктов щиплет в носу.
Продавцы кричат им:
– Эй, русский, Володя, Зина, заходи, покупай!
Темнеет. Не смолкая, плачет музыка. На улицах душно. И это 31 декабря! "Да, доктор Астров, попали бы вы в эту Африку, где зимой не бывает снега, а летом дождя!" – думает Шевцов, приноравливая шаг к легкой походке Ларисы и спортивной поступи Лескова. Они идут теперь рядом, и Лариса держит их под руки.
– А в Ленинграде снег, на улицах многолюдье, в магазинах очереди, – вдруг с тоской произносит Саша. – Такси нарасхват, все опаздывают. К ночи мороз сильнее, север все-таки. Сердце сжимается: как-то там дома?… Как сын? – добавляет он тихо.
Душный вечер в белом как снег городе Касабланка. На улицах людно, но смуглые лица, черные волосы растворяются в темноте. На тротуарах за столиками из маленьких чашек пьют кофе. Белеют стены домов, еще теплые от солнца.
