В 20.00 по случаю мусульманского праздника начнут работать знаменитые фонтаны цветомузыки на. центральной площади Касабланки.
На площади собираются толпы людей. В центре за невысокой оградой поблескивает выложенное гранитом, круглое озеро черной, глубокой воды. На ратуше двое часов. На одних – без четверти восемь, на других – четверть девятого.
Проходит минута, и черная вода загорается, начинает светиться, переходя из черного в фиолетовый, а потом в ярко-синий цвет дневного неба. Это как рассвет.
– Смотрите… – шепчет Лариса.
Из-под воды вырастают причудливые цветы, сплетенные из водяных струй. Они светятся изнутри розовым пламенем. Медленно поднимается пронзенный зелеными и желтыми лучами столб главного фонтана. И звучит музыка – печальное и строгое пение органа.
Розовые струи воды горящими факелами поднимаются к небу. Между звездами и землей, между расступившимися домами они образуют огненный круг, окаймляющий центральные кольца фонтанов.
Кольцо за кольцом, как ступени, поднимаются к главному фонтану. Каждое имеет свой цвет. Цвета колец меняются, переходят друг в друга в ответ на звучание музыки. Они то взлетают вверх, то рушатся, падают вниз, в бездонную чашу бассейна.
Шевцов оборачивается к Ларисе. В ее глазах струи воды распускаются зелеными листьями, опадают желтыми листопадами, взлетают к небу языками огня. Их раздувает ветер то мрачных, то нежных аккордов. Она поворачивает голову и молча улыбается ему.
Над танцем воды царит главный фонтан – повелитель. Он уходит высоко в небо, как зримая музыка, протянутая к звездам живой, поющей влагой…
Площадь затихла, замерли люди. Стены домов озаряются и гаснут в порывах музыки. В Марокко поклоняются воде, как божеству.
Музыка смолкла, ушли под воду фонтаны. Стрелки на ратуше показывали половину девятого – разница с Москвой в три часа.
Саша Лесков озабоченно посмотрел на свои наручные, советской марки часы. Саша свои часы никогда не переводил.
– Сколько там московского? – спросил доктор.
– Уже половина двенадцатого.
– Пошли быстрее! – подхватила их под руки Лариса.
. Домой, на судно, шли молча, убыстряли шаг, чтобы успеть встретить Новый год по московскому времени.
По этому, самому главному времени, минута в минуту встречали праздники, отсчитывали разлуки и встречи, по этому времени жили, дышали и помнили моряков на далеком меридиане, в опустевшем без них зимнем городе.
Думалось о близких и о доме – настоящем, родном доме далеко на севере, со снегом на крышах и сосульками, с ярким светом за замерзшими окнами, настоящими хвойными елками в каждой квартире.
Свежевыбритые, нарядные моряки собрались по каютам. Как положено по-русски, проводили старый и встретили Новый год – среди жаркой летней ночи у берегов Африки. Говорили мало, мыслями все были у себя дома, где для каждого стоял пустой стул и полный, никем не тронутый бокал. А на палубе под пыльным дыханием сирокко высилась уже осыпающаяся, но все же дожившая до новогодней ночи героическая елочка из-под Ленинграда.
Теплоход неслышно оторвался от причала и вышел в океан.
Потом была еще одна, официальная встреча Нового года всем экипажем в ноль-ноль часов по африканскому времени, с торжественным боем курантов с магнитофонной записи. Капитан Роман Иванович Буров сказал совсем короткий и очень теплый тост, поднял бокал с шампанским. Все встали, со звоном чокались бокалами и поздравляли друг друга. За одну ночь было, два Новых года, и казалось, что один из них каждый провел в своем далеком-далеком доме.
После торжественных тостов и шампанского начался вечер отдыха экипажа с концертом и танцами. На палубе под открытым небом играл самодеятельный оркестр. И, конечно же, Саша Лесков вел соло на электрогитаре, сверкавшей бликами праздничной иллюминации. Ребята из ресторана, из палубной команды подходили к микрофону и пели русские песни. Пели "Тонкую рябину", "Во поле березонька стояла", "Клен ты мой опавший". Странно звучали эти песни про русские деревья у африканского побережья, под горячим ветром пустынь, над волнами, залитыми лунным сиянием.
Потом Саша пел английские песни, негритянские блюзы, старые морские баллады. И все получалось у него здорово. Потому что был Саша отличный парень и лучший певец на сотни морских миль вокруг.
Играл оркестр, чуть покачивал океан, кружились теплые южные звезды над головой. И было весело, все были такие красивые, молодые. Без формы – в костюмах, вечерних длинных платьях…
В эту ночь поздно ложились спать. Но даже суровые главный, первый и старший помощники смотрели на это сквозь пальцы. Всем хотелось собраться с друзьями, посидеть вместе, поговорить о чем-то хорошем и грустном, как всегда бывает на душе в новогоднюю ночь.
Новый год для Шевцова как доктора всегда был "везучим". Дежурит он в больнице – что-нибудь привезут: или перелом бедра, или прободную язву; сидит дома – жди звонка со срочным вызовом на отделение.
Только он подумал об этом – звонок! 3вонила Вера, было ее дежурство. Она сказала виновато:
