В центре Вселенной полностью

Кажется мне это или нет, сказать я уже не могу – слишком часто за последние дни сон опасно граничит с явью, – но в ответ Глэсс оборачивается ко мне, и такие знакомые черты ее лица вдруг выстраиваются в совершенно иное выражение. Лоб и уголки губ резко устремляются вниз, и широко распахнутые глаза приобретают настолько пораженное выражение, что я еле удерживаюсь от того, чтобы не засмеяться. Я чувствую себя ужасно – ведь даже при том, что произошедшее действительно ужасно, случаются гораздо худшие вещи, нежели предательство или утрата любви, но даже утраченная и преданная любовь не могла бы вызвать такой реакции.

Словно с тебя содрали кожу и натерли солью.

Эти слова проникают в мое сознание, бесцветные, без всякого выражения, беззвучные, как обрывки порожденного звуком воспоминания – воспоминания о Глэсс. Воспоминания старого, ободранного, как уголки до дыр засмотренной фотографии в выцветшей, странно-размытой сепии.

– …или ты допускаешь, что придется делить его с Кэт?

Я уверен, что пропустил первую часть фразы, и уверен, что это моя слабость или больное воображение сыграли со мной злую шутку, так как Глэсс по-прежнему смотрит на меня, но на ее лице нет ни тени изумления, ни смущения – лишь заинтересованность с легким оттенком участия. Я отрицательно мотаю головой.

– Нет, это было глупо с моей стороны, да и кто бы мог это сделать, – спохватившись, бормочет она. – Я только подумала… Вдруг он именно этого хочет. Но, может быть, это вовсе ничего и не значило. То, что двое людей переспали, может больше не повториться.

– Не думаю, что в данном случае так и есть.

Глэсс пожимает плечами.

– Может быть, ему в действительности не нравятся мужчины. Или он чувствует к ним то же, что и к женщинам, такое тоже не исключение. Ты уже думал об этом?

– Думал. И даже если бы это было так, я бы все равно не желал делить его с Кэт. Точно так же, как не желала бы она. Скорее мир бы перевернулся.

– Дай руку, Фил.

Она смахивает пену и пот, каплями стекающий с моей ладони. Редкое прикосновение – настолько, что в детстве я считал, что нам с Дианой потому их достается так мало, что много достается ее любовникам.

– Это нечестно, – шепчу я.

– Фил, честно никогда не бывает.

– Что мне делать?

Как часто ей задавали этот вопрос – сто раз, двести? Еще чаще? И как часто я слышал на него ответ, когда поздним вечером или уже за полночь сидел с Дианой под столом, подслушивая ее разговоры с клиентками?

– Чего ты стоишь в своих глазах, дарлинг?

– Я не знаю.

– Кого ты любишь больше, себя самого или его?

– Я не знаю.

Глэсс выпускает мою ладонь и поднимается.

– Как только узнаешь, все твои проблемы будут решены.

– Спасибо, ты мне очень помогла!

– На здоровьице, – ее взгляд смягчается. – Я серьезно, Фил. Не унижайся только из-за того, что ты боишься потерять его.

В дверях она оборачивается.

– И не сиди в ванне всю жизнь, дарлинг, – кожа скукожится.

Я жду, пока ее шаги смолкнут в коридоре, и закрываю глаза; затем, вдохнув, задерживаю дыхание и погружаюсь под воду. Пена с хлюпанием смыкается над моей головой. Я прислушиваюсь к далекому, многократно усиленному водой урчанию и шепоту Визибла, металлическим щелчкам в старых водопроводных трубах, слышу пульсирующий гул, с которым сердце гонит кровь по моим жилам. В какой-то момент мои легкие готовы разорваться. Перед глазами пляшут красные точки, складываясь в две строки на белом фоне открытки от Паскаль.

Медленно, сантиметр за сантиметром моя голова появляется на поверхности.

В четверг поздно вечером, когда Глэсс все еще на работе, а Диана давным-давно у Коры, раздается звонок в дверь. Я выбегаю из комнаты и слетаю вниз по ступенькам в глупой надежде, что это Николас вернулся на день раньше обещанного.

Мне в лицо ударяет порыв холодного ветра. На пороге стоит парень примерно моих лет, одетый в черные брюки и такое же темное пальто. Его лицо настолько бледное, что почти сливается со снегом, сверкающим за его спиной. На щеках – едва заметные веснушки, схлынувшие зимой. Не могу сказать, что он рыжий – скорее рыжеватый, коротко стриженный, но ресницы и брови у него светлые, почти прозрачные. Все это делает его лицо почти по-девчоночьи нежным. И, видимо, настолько же скромным – сразу же чудится, что, стой он на этом пороге на сто лет раньше, он бы застенчиво мял шляпу в руках.

– Здравствуйте.

– И вам того же.

– Здесь… Здесь же живет Диана, верно?

– В том числе.

– Могу я… Ты ведь меня помнишь, нет?

Я призадумываюсь. Теперь я практически уверен, что встречал его раньше, но не могу отыскать в своей памяти ситуации, в которой всплывало бы это бледное лицо, и потому качаю головой.

– Я здесь раньше жил. Ну, не в вашем доме, разумеется, – быстро добавляет он и кивает в сторону реки. – В городе, на другом берегу.