В центре Вселенной полностью

Николас, не обращая на постер никакого внимания, изучает ногти на своих руках. Гендель вновь опускает свои мясистые руки, чтобы затем в мгновение ока прилепить на доску еще три изображения: репродукцию какой-то экспрессионистской картины – ломаные плоскости и цвета, которые мог выбрать только сумасшедший в горячечном бреду; до фотографического зерна увеличенную фотографию какой-то пустыни с утесами, торчащими из земли, как клыки из челюсти давно погибшего животного, на горизонте которой бурлит жалкий клочок кипящего на солнце моря; и рекламный плакат страховой компании, на котором отец, мать и ребенок выстроились на фоне только что возведенного дома, вокруг которого по ядовито-зеленому саду носится отчаянно жизнерадостная собака.

– Научитесь абстрагироваться, – произносит он, отходя в сторону и складывая руки на животе. Кончики его пальцев нервно барабанят друг о друга. – Посмотрите вглубь вещей, не доверяйте внешности – она обманчива. Не дайте ей взять над вами верх, и не давайте своим мыслям обманывать вас самих! Что вы видите?

Я вижу, как Николас медленно закрывает темные глаза и кивает.

Время от времени я возвращаюсь к старым картам, которые принес шесть лет назад из школьного подвала. После того ужасного случая с Вольфом и последовавшего за ним переезда на верхний этаж я повесил их на стену своего нового пристанища, вытащил все открытки, что присылал нам Гейбл из своих дальних странствий, и начал отмечать на карте мира те незнакомые и невероятные места, о которых в них говорилось, булавками с ярко-красными головками. Булавками с зелеными головками я отмечал те, в которых хотел бы побывать сам, потому что меня притягивали и манили их прекрасные, загадочные имена, или просто потому что там находились известные здания или удивительные уголки нетронутой живой природы. Каждая воткнутая зеленая булавка была для меня осязаемым воплощением давно гнездившегося в глубине моей души желания в один прекрасный день оставить Визибл и опостылевший город.

У противоположной стены на своем законном месте – верхней полочке шкафа – восседает Палейко, вперив взгляд в Северную Америку, на которую он с недоверием и изрядной долей скепсиса взирает своими большими белыми глазами, проступающими на фоне черного морковкообразного лица. Кристалл, впаянный у Палейко во лбу, светится, как маленькая звезда. Вот уже много лет он не произносит ни звука – и, я уверен, этого не случится уже никогда. И все же иногда мне кажется, что я замечаю, как его черные губы шевелятся и по комнате проносится еле слышный шепот:

– Ты не сможешь, Фил.

– Смогу, ты, чертов старый нытик. Настанет день, когда ноги моей здесь больше не будет.

– Что ж, поживем – увидим.

– Ничего ты не увидишь. Ты вообще видеть не можешь. У тебя нет даже глаз – только две белые кляксы на безжизненном черном фарфоре. Что может помешать мне уехать отсюда?

– Каждый следующий день, который ты проводишь в этом месте. Ты привыкаешь к тому, что вокруг тебя – маленькие человечки, и с каждым шагом ты все глубже и глубже вязнешь в их мировосприятии. Каждый раз, когда ты смотришь в свое большое окно, твой горизонт сужается.

– Не тебе судить. Я сильнее, чем тебе кажется, Палейко.

– Ты слабее, чем кажется тебе самому.

– Прости, друг, но я так не считаю.

– В самом деле? Ну, тогда слепец из нас ты, Фил.

Мне не по душе ни недоверчивый взгляд Палейко, ни его увещевания. Проще всего было бы пересадить фарфорового человечка так, чтобы он больше не мог видеть ни карты, ни, что было бы еще лучше, меня. Но я не делаю этого, потому что уверен, что Тереза подарила мне его из лучших побуждений. Тому, кто не в состоянии научиться следить за собой сам, так или иначе необходим надзиратель.

Библиотека Визибла огромна. Через двустворчатую стеклянную дверь в любое время года в помещение льется свет. Ее крупной сеткой рассекают белые рейки, лак на которых давным-давно треснул и осыпался. Сквозь мутное, сотню лет не мытое стекло на паркет опускается свет, разбитый на прозрачные колонны – лестница Иакова, как называет их Глэсс, потому что они напоминают ей сумеречные лучи, в пасмурные дни падающие на землю сквозь просветы в облаках, ощупывая ее, словно лазерными сенсорами.