Тот год ознаменовался для меня приходом беспокойных снов, которые, проснувшись, я мог вспомнить с поразительной точностью – вероятно, из-за того, что смещалось слишком много границ, и часто реальность казалась мне каким-то сном, а сны обретали самые что ни на есть реальные очертания. Знакомые запахи ударяли в нос с новой силой. Цвета внезапно проявляли слепящую, до того не свойственную им яркость. Даже звуки и шорохи обретали новое, не свойственное им дотоле измерение, как будто раньше я воспринимал их сквозь шумовую завесу. Я долго бродил в одиночестве, словно погруженный в сон, заново открывая для себя мир и свое место в нем. Люди, которых до сих пор я воспринимал как отдельно стоящих индивидов, внезапно оказывались связанными друг с другом, как будто на них опустилась все и вся объединяющая сеть. Незначительные на первый взгляд действия обрастали далеко идущими последствиями: Гендель, к которому мы тогда только пришли, рассказывал своим изумленным неофитам, что малейшее колебание воздуха, вызванное взмахом крыльев бабочки в далекой Азии, может обрушить на Европу ураган неодолимой силы.
Я смотрел, слушал, пытался понять. Свои сны я записывал, осознанно и как можно более детально оставляя их след в маленькой тетради темно-синей дорожкой слов, как будто это была та эфемерная пряжа, из которой сплетались сказки, которые еще вчера Тереза читала на ночь двум удивленным детям.
– Я тебе когда-нибудь говорила, как ненавижу эту чертову скрипку?
– Не просто говорила – я за тобой записывать не успевал.
– Серьезно?
– Серьезно: как только первая тетрадь закончилась, я ее выбросил, – усмехаюсь я.
От Кэт видно только ноги – все остальное скрыто огромной нотной тетрадью, водруженной на шаткий металлический пюпитр. Я могу уловить, как ее голова слегка качается вперед-назад, а брови устремлены вверх, выражая полнейшую сосредоточенность, в то время как пальцы, сжимающие смычок, парят над струнами, словно лишенные всякого веса. Воздух наполнен искрящимися, почти осязаемыми переливами звуков.
– Тебе еще долго?
– Минут пять, – бормочет она сквозь сжатые зубы. – Ты же знаешь, мама засекает время, а эту экзекуцию над инструментом слышно во всем доме.
Да, это я знаю. Как обычно, ее мать встречает меня на пороге с той же радостью, с которой обычно обнаруживают надоедливый прыщ, с поразительным упорством вновь и вновь выскакивающий на одном и том же месте. Стоит мне ступить на порог, как она ведет себя так, словно ее дом познал пришествие Снежной королевы: даже в самый жаркий летний день она демонстративно и беспомощно включает обогреватель, как будто это поможет ей бороться с упрямством, с которым ее дочь год за годом отстаивает право на встречи со мной.
– Почему бы тебе не обзавестись диктофоном и не покончить с этим? – спрашиваю я, пытаясь перекричать очередную гениальную мелодию.
– До этого уже недолго осталось.
Я, конечно, не специалист, но, на мой взгляд, играет она великолепно. Последние такты слетают со струн с поразительной легкостью, и ее тело, душа и скрипка, кажется, дружно вздыхают с облегчением. Я вижу, как ожесточенное выражение ее лица в мгновение ока уступает место довольной, почти торжествующей улыбке.
Первоначально я твердо собирался рассказать ей о том, что мне предстоит свидание со Спринтером. Но одной ее улыбки достаточно, чтобы я мог забыть все свои планы. Эта улыбка означает победу над тем, что она с таким упорством разучивала. Аккорды, модуляции, ритм – все это она вобрала в себя, и, покорившись ей, партитура теперь течет у нее по венам. Это
– Ты – совершенно другое дело, Фил, – не устает повторять она. – Помнишь, как я отдала тебе свою ночную рубашку? Да я бы никому на свете…
Возможно, это правда. Возможно, в ту ночь, когда Кэт искала себе родственную, так же страдающую душу по всей оториноларингологии, она действительно отдала мне ее в знак некой интуитивной благодарности. Но мое внимание, в чем я твердо убежден, так дорого ей исключительно потому, что стоило кровопролитной борьбы с родителями. Рано или поздно Кэт всегда добивается своего, и если для этого приходится вступать на путь священной войны, то завоевательный поход лишь обретает в ее глазах дополнительную привлекательность. Но стоит ей достигнуть поставленной перед собой цели, как она быстро теряет к ней интерес, как ребенок, что забрасывает новую игрушку в дальний угол, однако ни на миг не забывает про то, что она там лежит, так и все, чем удалось овладеть Кэт в ходе ожесточенных баталий, терпеливо ждет своего часа.
