– Но из чего-то стереотипы все же рождаются.
На протяжении многих лет через посиделки на кухне Глэсс прошли десятки таких же женщин, как его мать. Или
– В любом случае не похоже на то, чтобы у вас с матерью были хорошие отношения.
– Может, и так.
Может быть, и с отцом тоже так. Если бы Николасу действительно нужна была всего лишь какая-то работа, он мог бы подрабатывать и у него – не обязательно у станка, наверняка нашлось бы место в офисе или даже в помощниках при руководящих должностях.
– Я уже видел тебя раньше в городе, – произношу я после того, как долгие несколько секунд мы молча смотрели на гладь реки. – Правда, это было давно.
– Правда?
– Да, лет пять назад. Была зима, ты стоял на ступенях церкви.
– Должно быть, были каникулы. Я не помню.
В его голосе не сквозит ни капли интереса. Я втайне надеялся, что он вспомнит, и теперь ощущаю горький укол разочарования. Мало-помалу меня начинает тревожить, что только я стараюсь поддержать разговор и хочу что-то узнать.
Может быть, стоит перестать задавать вопросы и наконец перейти к действиям. После недолгих, но от этого не менее мучительных колебаний решившись положить ему руку на плечо, я только шевелюсь, как он, заметив это краем глаза, тут же отодвигается:
– Не надо… пожалуйста.
– Хорошо, хорошо.
– Извини, я не хотел тебя…
– Все в порядке.
Еще одной минуты молчания я не выдержу. В наступившей тишине раздается смех Николаса при виде ключа, который я извлекаю из кармана. Но облегчение, которое я слышу в его смехе, быстро пропадает, обрывается и сам смех, и его сосредоточенные зрачки чуть расширяются, словно он видит меня в первый раз или собирается коснуться острым краем своих точеных губ. Чего он все же не делает, несмотря на то что вокруг нет и не предвидится ни души.
– Ты очень красивый, знаешь?
– Э-э-э… спасибо.
– Пойдем? – Он поднимается со скамейки, не дожидаясь меня, как будто сам знает дорогу. Я нагоняю его и изо всех сил вслушиваюсь в звук наших шагов по асфальту, чтобы подавить желание взять его за руку, приобнять за талию, коснуться плеча.
– Погоди-ка.
Сначала я, увидев, как он останавливается и быстро наклоняется, думаю, что он собрался завязать шнурок, но потом вижу, что он что-то поднимает с тротуара. На этот раз – коричневую заколку из черепашьего панциря с поломанной застежкой.
– Зачем ты это делаешь?
– Что – это? – Николас выпрямился; заколка скользнула в карман.
– Подбираешь всякую всячину. Я уже не раз замечал.
Он лишь пожимает плечами.
– Просто так. Никогда не знаешь, где пригодится. Может быть, можно подарить кому-нибудь.
– Если ты будешь собирать все, что встречается у тебя на пути, то у тебя скоро целый склад будет.
– А может, у меня он уже есть, м?
Примерно полчаса спустя мы стоим перед домом Терезиного отца, и внезапно на нас отчаянно, как самоубийцы, обрушиваются капли сильного дождя. Но все равно сначала я обхожу дом вокруг, чтобы показать Николасу фасад, и останавливаюсь за его спиной. Он оглядывается вокруг с уважением, граничащим с благоговением.
Дело вовсе не в фасаде – в двухэтажном доме с двускатной крышей, ничем не отличающемся от соседних, нет ничего особенного, – а в раскинувшемся позади него саде, неотрывно приковывающем к себе внимание каждого. Его содержание ежегодно обходится Терезе в кругленькую сумму, выплачиваемую двум наемным садовникам. С ранней весны до поздней осени он тонет в цветах, их благоухании и переливах ярких красок; осенью его словно окрашивает пролившийся с неба золотой и бронзовый дождь. С первого же взгляда на него захватывает дух. Всю свою жизнь профессор с полной самоотдачей посвятил изучению живой природы, с тем чтобы окружить ею себя, собрав с разных концов света все, что могло приспособиться к нашему климату, и годами и десятилетиями кропотливо создавал свое маленькое чудо. Его сад – как живое существо, которое разрастается, расползается, раскидывается и вьется; все в нем наливается, дышит пышностью и плодородием. Деревья и кустарники стоят поодиночке или маленькими группами, низкорослые растение собраны в клумбы, цветными пятнами раскинувшиеся по газону или проглядывающие из-под листьев гигантского папоротника. Диана часто приходит сюда одна; благодаря гербариям она наизусть знает все, что здесь растет. Тут есть и совсем крохи, чью красоту можно рассмотреть, лишь опустившись на землю и погрузившись в созерцание крошечных листиков и цветков. Над ними раскинулись кроны красно-коричневых гигантских секвой, чьи широкие ветви будто перпендикулярно вогнаны в ствол; в этих широтах им никогда не достигнуть той стометровой высоты, которой они прославились в Америке.
