В центре Вселенной полностью

Шуршание резиновых подошв по линолеуму заставляет меня вернуться к реальности. Из темноты появляется фигура медсестры – не просто вставшей, а буквально выросшей на нашем пути как последний оплот нерушимой, болезненной тишины больничных палат, которую она призвана защищать от любого, в том числе нашего, вторжения. Улыбка триумфатора встречает нас на круглом розовом лице под белой, до смешного крошечной шапочкой, источающем прямо-таки неестественный избыток здоровья, который не в силах сгладить даже голубоватый свет. Огонек, скользнувший у нее во взгляде, выдает, что она узнала Глэсс. Вероятно, среди этих людей нет ни одного, кто бы не знал ее – не знал нас.

– Вы опоздали, – сказала она дежурным тоном, – девочки уже ушли.

Можно сказать, я ждал, что ее голос тоже будет перенасыщен благородным гелием, но он, напротив, вполне нормален и даже успокаивающе тих. Мне бросается в глаза, что на ее груди нет бейджа.

– Де-воч-ки? – переспрашивает Глэсс.

– Ваша дочь и та, другая. Они вместе доставили к нам молодого человека. Как ее зовут? Кора?

– Это ее подружка? – шепотом спросила она, обернувшись ко мне. Я лишь беспомощно пожимаю плечами. Конечно, я помню ту блондинистую девочку, которая дважды попадалась мне на глаза – в школе и на автобусной остановке, – но с уверенностью сказать, что это Кора или Гиперборей, адресат тех бесчисленных никогда не отправленных писем, что я обнаружил у нее в ящике стола, я не мог. Я практически ничего не мог с уверенностью сказать о своей сестре, а Глэсс – и того меньше. Внезапно меня охватывает чувство стыда.

– И куда они?.. – махнула Глэсс рукой в сторону выхода. – Пошли домой? Мы же специально за ними…

– Они в полицейском участке.

– Почему они в полицейском участке? – включается в разговор Михаэль, перебрасывая стаканчик с горячим кофе из ладони в ладонь.

– Их отвезли туда родители молодого человека. Это они вызвали полицию. – Деловитый тон медсестры создает ощущение, что она зачитывает нам прогноз погоды. – Собака нанесла ему телесные повреждения.

Она чуть приподнимается на цыпочках и вновь опускается на пятки, кашлянув в мою сторону – вероятно, из-за того, что я по-прежнему обозреваю ее необъятную грудь, силясь обнаружить на накрахмаленной сорочке хотя бы отдаленные признаки чего-то, что сообщило бы мне, с кем я разговариваю. Впрочем, нет, не разговариваю, даже не собираюсь, это забота Михаэля и Глэсс, но меня подсознательно раздражает то, что я не знаю, с кем имею дело. Я до того устал, что могу уснуть прямо стоя.

– Вызвали полицию? – повторяет за ней Глэсс. – Я думала, это они привезли его сюда. Что, сейчас уже и оказание помощи потерпевшему стало уголовно наказуемым?

Медсестра пожимает плечами.

– Я могу лишь передать вам то, что сообщил сам потерпевший. По его словам, он прогуливался по берегу реки и видел, как девочки купаются. Посреди ночи.

Последние слова несли в себе достаточно ощутимый оттенок укора – или, в любом случае, оттенок того, что Глэсс пришлось не по нраву.

– Четверть первого, а все уже разъехались, – прошипела она. – Когда, по-вашему, начинается ночь?

– Когда темнеет, – ответила медсестра, – или, по крайней мере, тогда, когда благоразумные граждане укладываются спать.

– Ах, вот как? – теперь искра сверкнула уже во взгляде Глэсс. – Если они все такие благоразумные, какими вы их себе представляете, то жизнь у них – скука смертная.

– Так или иначе, это добавляет миру равновесия. Не у каждого может быть столь насыщенная жизнь, как у вас.

– Не соблаговолите ли объяснить, как мне это понимать?

– Нет. Соблаговолите лучше вы дать мне возможность вернуться к работе. Я понимаю, что вы стремитесь защитить вашу дочь, но это не дает вам права меня оскорблять.

За ходом этой короткой перебранки Михаэль наблюдал, переводя взгляд от одной женщины к другой, как будто между ними летали не слова, а мячик от настольного тенниса.

– Нам очень жаль, – вступает он, обращаясь к медсестре, – мы просто немного напуганы. Надеюсь, вы нам это…

– Никогда не говори «мы», Майкл, – обрывает его Глэсс настолько спокойным и ледяным тоном, что я бы не удивился, если бы при звуках ее голоса кофе в стаканчике превратился в лед. – Лично мне абсолютно не жаль.

Михаэль не обращает на это никакого внимания, даже не оборачивается на ее реплику. Насколько я знаю свою мать, за это полагается высшая мера наказания – смертная казнь любых эмоций посредством отсечения любви, – но она замолкает, уставившись в пол, как будто внезапно обнаружила завороживший ее узор на выцветшем линолеуме. Возможно, ему просто повезло, и Глэсс, нападая на медсестру, сейчас просто не в силах вести войну на два фронта.

– Как зовут мальчика? – продолжает он.

Женщина называет имя, которое я никогда до этого не слышал.

– Его родители еще здесь, если вы желаете с ними поговорить.

– Да, но не раньше, чем я попаду в участок и поговорю с девочками, – рука Михаэля скрывается во внутреннем кармане пиджака. – Не были бы вы так любезны передать им мою визитную карточку?