–
– Фил?
– А?
– В чем дело?
– Ни в чем.
– Тогда пойдем, а то пора уже, – Кэт выпускает меня из объятий и утягивает за собой. Обе фигуры, стоявшие у меня перед глазами, исчезают, как будто их и не было.
Неделю спустя, когда я уже перестал лелеять всякую надежду на то, что Николас еще когда-нибудь вспомнит о нашем разговоре, он вдруг спрашивает, не передумала ли Глэсс знакомиться с ним. Мы договариваемся на вечер, после его тренировки, и я звоню в контору, чтобы попросить Глэсс прибыть сегодня домой вовремя.
Николас появляется в дверях, ненадолго опередив ее. Мы еще не успеваем пройти в коридор, как в дверь, насколько это возможно на ее шпильках, влетает Глэсс, одетая в белую блузку и строгий до самого последнего шва костюм а-ля образцовая секретарша, который она ненавидит столь же сильно, сколь непоколебимо на нем настаивает Тереза. Я сразу вижу, что ей пришлось взять работу домой, – скорее даже не по тому, как разбухла сумка, зажатая у нее под мышкой, как по тому, как она судорожно ищет место, куда бы ее приткнуть, словно белочка, которая от обилия дырок в дереве никак не может определиться, в какую из них запрятать свой орех.
– Дай мне час времени, дарлинг, – первой сообщает она, – и ты, дарлинг, тоже, а потом я сделаю вам чаю.
– Мам?
– М-м?
– Я могу познакомить тебя с Николасом?
– О, – Глэсс тут же останавливается и, обернувшись, протягивает ему свою свободную руку. – Я рада, Ник. Прости, у меня что-то сегодня голова не на месте, ну или как оно там.
– Не торопитесь.
– Какие же вы все официозные в этой стране, – кричит она, уже не оборачиваясь и цокая дальше по коридору. – Зови меня просто Глэсс, о’кей?
За это время я знакомлю Николаса с Визиблом. Мне всегда казалось, что на него трудно произвести сильное впечатление или хотя бы удивить, но сейчас он следует за мной, точно маленький мальчик, попавший за кулисы цирка. В отличие от Кэт, в свое время вторгшейся в дом с несокрушимой уверенностью конкистадора и даже не взглянувшей по сторонам, Николас приближается к нему почти с уважением, настояв на том, чтобы я показал ему все до последней детали. Мы заходим в каждую комнату, за исключением наших спален, поднимаемся от подвала до самого чердака, и, пока я рассказываю ему то одну, то другую главу из его долгой истории, Ник касается руками стен, проводит пальцами по балкам и щербатым ступеням, вглядывается в развешанные повсюду фотокарточки Стеллы, вслушивается в скрип половиц под нашими ногами. Мне нравится его осторожность – будто Визибл кажется ему спящим зверем, которого он старается не разбудить. Посреди библиотеки он замирает, долго не двигаясь с места и изучая высокие стеллажи и содержимое полок, гербарии Дианы, небогатое наследие Стеллы и, напротив, неизмеримое – Терезиного отца, и дольше всего его взгляд не может оторваться от потертого винного бархата кресла – моего сказочного трона.
По обветшалому крыльцу мы спускаемся из полумрака библиотеки в сад. Иссушенная желтая трава, хлещущая нам по бедрам и в то же время обвивающая их, как водоросли в чистой воде, склоняется под натиском холодного осеннего ветра, а статуи из поросшего мхом известняка неотступно следят за нами своим исполненным векового равнодушия взглядом. Обернувшись, мы поднимаем головы и смотрим ввысь, куда дом стремится каждым своим уступом и трещиной, каждым режущим глаз пятном обвалившейся штукатурки – их размеры не в силах скрыть даже все еще зеленые, не в меру разросшиеся ползучие сорняки.
– Как думаешь, – спрашиваю я, – когда он наконец обрушится нам на голову?
– Никогда, – тихо отвечает Николас. – Такие дома строят на века. Он прекрасен, Фил!
