Дорога шумела и грохотала под стареньким, в ржавых пятнах ЗИЛом, мчавшим нас, насколько ему хватало сил. Выехав с пристани и миновав окраину Чепеля, мы проезжали по пустынному Шорокшарскому шоссе. Мы мчались с ужасающим грохотом, взламывая ночную тишину, обволакивавшую приземистые, погруженные в сон домики. Но мы не жалели об этом, нам даже доставляло это какую-то садистскую радость. Нас обуревал какой-то злой дух: раз нам не пришлось спать, пусть и другие не спят! Даже хотелось, чтобы заварилась каша, чтобы разбуженные нами граждане выскочили к воротам и яростно грозили бы нам кулаками. Но, по-видимому, трескотня нашей ущербной колесницы была явно недостаточной для этого, потому что не показалась ни одна живая душа. И нам ничего другого не оставалось, как, умостившись в кузове, поддаться снедавшей нас злобе. Словом, настроение у нас было преотвратное.
За нашей спиной покачивались нагроможденные один на другой ящики. На нашей машине — три и на прицепе — два. Хотя на пристани их и перевязали и заклинили мастера «раз-два — взяли!», они вытанцовывали чардаш, а доски под нами беспрестанно стонали и скрипели.
Над нашей головой весело приплясывал месяц и бесстыже лгал нам: мол, такая кругом красота, мол, то, что он открыл нашему взору, похоже на чудесную декорацию в сказочном представлении. Ну, нам-то он мог представлять эти места в любом свете; мы хорошо их знали — не в первый раз здесь, никакой красоты тут и в помине нет. Да и к тому же компания наша была не склонна к романтике — не до того! Теперь же мы тем более готовы были послать к дьяволу и ночь, и луну, и эти места, все и каждого, так как происходящее заставляло разламываться от боли наши головы.
Мы без труда могли бы представить себе куда большее удовольствие, чем эта вынужденная поездка темной ночью, в которую бросили нас наши дражайшие начальники, вытащив всех из теплой постели, от наших жен, из блаженного забытья.
Мое место — с краю, и меня нещадно бьет о борт машины. Плохонькая телогрейка почти не предохраняет меня от ударов. Но ерзать и уклоняться мне лень, так же, как и моим товарищам. Пусть плечо бьется о борт — рука постепенно немеет и перестает чувствовать. Можно погрузиться в бесконечные раздумья.
Рядом со мной трясется высохший старикан — папаша Яни, «неприкосновенный» Таймел (его нельзя обижать, он уже в таком возрасте, накануне пенсии). Он страдает астмой, не может по-настоящему набрать в грудь воздуха, да и выдыхает его с трудом, словно комочками, открыв рот, как рыба. Голова у него представляет весьма жалкую картину, лицо — словно бы без костей. Точно образцовская кукла, изображающая пьяницу: в конце номера она вся сжимается, в ней все дергается, а физиономия того и гляди совсем расплывется. Ему тоже не по нутру это ночное приключение, хотя смешно: он и в обычное время спит мало. А сегодня в душевой он как раз поверял обществу, что хотел бы хоть раз как следует выспаться.
Заводская душевая — самый демократический форум в мире, потому что в ней все одинаково голы и никто не может о себе сказать, что он не тот, каким его видят. А потом здесь всегда происходит живое и близкое общение, в котором участники его попутно и очищаются.
По мнению папаши Таймела, сон в нашей жизни, наверное, самое распрекрасное дело, ради которого стоит переносить и огорчения повседневного бодрствования. Только вот беда: сна-то ему выпадает не так уж много, наверное, и на треть ночи не набегает, поскольку семья у них весьма многочисленная и все спят в одной комнате. Сегодня в кои-то веки у него выдалась ночь «на свободе», и то покоя нет. Таймел замечает, что я смотрю на него, лицо его меняет выражение, и он выплескивает на меня всю свою желчь.
Ему тоже не нравится эта поездка. Этот вызов «на особую сверхсрочную работу». И ничего в ней особого нет. Время от времени до нее доходит очередь. Правда, вот батя, бригадир Канижаи, он в восторге от таких работ. Он-то — да! И еще гордится, что вызывают именно его бригаду — не какую-то там среднюю группу монтажников. Она — и ударная, штурмовая, и мобильная бригада, и если где «увязает телега» или еще что случается, где требуется аврал, то сто́ит только свистнуть, и «Аврора» уже тут как тут.
Это нынешнее почетное поручение свалилось на нас около полуночи. Старший мастер Переньи помчался на заводской «Волге» собирать одну половину бригады, а Канижаи на такси собирал другую половину. Нас ведь немного, всего семеро, так что за полтора часа удалось нас заарканить. Правда, Переньи пришлось скатать за Якши Виолой аж под Пилиш, в район няредьхазских хуторов. Якши даже одевался в машине. В общем, на этот раз мы ехали вшестером, так как Канижаи не стал брать Лазара Фако из жалости к его больной жене.
Я проснулся от какого-то гула в голове: кто-то дубасил в дверь, пинал ее ногами.
— Какого черта! Перестаньте стучать! Кто там?
— Это я, батя.
— Чего тебе надо в такое время? Мы уже легли.
— Подъем по тревоге, Богар. Быстро собирайся! — и Канижаи продолжал стучать в дверь.
— Перестань ломать дверь, батя! И оставь меня в покое.
