— Шпарь быстро на открытую пристань. Бери такси и шпарь, фирма заплатит. А я сделаю крюк — подхвачу Мишу. Быстро, в темпе! Ясно?
— Пошли вы все к…
— Не лайся, Богар! Ты должен быть там!
— Что, Дунай загорелся?
— Не ломай голову, что́ и где загорелось. Ты должен выручать родину — и все!
— Пусть патриоты и спасают.
— Не позже чем через час ты должен быть на площадке.
— Чтоб тебе пусто было, батя!
— Аминь. Если не явишься, то на заводе не показывайся — вышвырнем за ворота.
Я сидел на кровати и слышал, как он, убегая, крикнул:
— Пинков тебе надавать или сам придешь?..
Все мы явились «сами».
Рядом с папашей Таймелом трясся второй наш Яни, Янош Шейем. Мы называли его строгальщиком идей, мозговым слесарем. Сейчас он занят тем, чтобы стать как можно меньше. Он словно сложил свои кости, поместив где-то между ними голову. И сидел немо и недвижимо, как комар на плюще. Это сравнение с комаром не случайна пришло мне в голову. Ведь Яни Шейем настолько худ, что ни в отечественной легкой промышленности, ни в частном секторе невозможно было найти одежды — даже самых малых размеров, в которой бы он не утонул. Наверное, если бы он натянул на себя макаронину, она и то болталась бы на нем. Шейем — легкомысленный, склонный к мотовству типчик, который тянется к любому достатку, но так и остается навечно озорным неимущим бродягой, никогда ничего не принимающим всерьез, даже самого себя.
Вообще говоря, все вокруг него словно кипит, у него нет никаких сдерживающих центров. Он одинаково сверхпочтителен и с мастером по ковке котлов, и с уборщиком мусора, обращается к ним «господин», тогда как больших авторитетных руководителей, если вдруг они заглянут в цех, называет «товарищем начальником», а то и просто «товарищ коллега» и разговаривает с ними так, словно они вместе свиней пасли. У него и неприятности были из-за такой непочтительности, и в своем личном деле он подкопил солидное количество письменных выговоров на фирменных бланках и с печатями, чем очень гордился.
И все же Яни никак не мог отвыкнуть от своего шутовства, а может быть, и не хотел. Более того, пустил слух, что дирекция специально для него заказала столичному Печатному двору изготовить бланки с его именем и фамилией, прочими данными и готовым текстом, остается, мол, только вписать дату и вид дисциплинарного проступка. Однако ему быстро все прощалось, потому что руки у него буквально золотые, и работает он, как фокусник, мгновенно, словно играючи, выполняя самые сложные специальные задания. Однако Канижаи, когда предполагалось возможное посещение начальства, отсылал обычно Яни Шейема куда-нибудь подальше.
Четвертый пассажир — Якоб Виола. Единственный, который сумел и в этом гнусном положении найти правильную линию поведения, срочно заснул. Наш Якоб — отчаянный грубиян, и все же ему можно только позавидовать. Потому как, если ему не понятно, что вокруг происходит, или если он оказывается в более суровых обстоятельствах, чем обычно, он делает самое простое: плюет на них и доверяется своему инстинкту.
Всю физическую работу он выполняет с чрезвычайной старательностью, как говорится, на полном паре. Заменяет ли блок клапана или приваривает ушки к баку, подвинчивает парочку винтов или взваливает на плечо лист фасонного железа, то, глядя на него, можно залюбоваться. Но если уж бездельничает или манкирует, то не найдется такой сонливой букашки, которая могла бы с ним соперничать. А уж как силен спать! Он так глубоко и мгновенно погружался в сон, что ни шум, ни треск, ни гвалт, ни грохот мировой войны не в состоянии были пробудить его. Вот и сейчас: поджал ноги, опустил руки, прислонился спиной, к танцующим ящикам и устремил лицо к небу. И весь какой-то обмякший, как тертый сыр на теплом блюде. И что-то снится ему — это и видно и слышно. Сны его подсказаны его желаниями: в первую очередь — вкусная и сытная пища, стакан доброго вина и объятия собственной жены. Он сопел и причмокивал, смачно похрюкивал, а иногда на губах его даже пузырилась слюна, и в этих пузырьках дрожал лунный свет.
Я не встречал еще такого мудреца, который с определенностью мог бы сказать, что́ за штука такая — счастье. А вот Виола мог, он наверняка знал, что́ это такое. Для него это, когда как сыр в масле катаешься. По его убеждению, ему стоит только руку протянуть и — на тебе!
— Я уже, дружище, ухватил такую женщину! — поведал он мне прошлой осенью. — Мне, ей-богу, везет: вот еще четыре-пять годков повкалываю, и у меня будет свой домик, а тогда уж я буду купаться в удовольствиях.
И ко всему этому природа наградила его мощной лапой. Сам он среднего роста, приземистый, этакий «человек-колбаска». Вообще-то он одного возраста с Яни Шейемом, но лапы у него действительно здоровущие. А по его мнению, и этого вполне достаточно, — было бы что грабастать. А это всегда будет: и бог подаст, и государство, да и по справедливости положено… А потом, говорит, и родители со временем помрут.
