— Нет. Давай полным предложением…
— Что?
— «Я обещаю, что…»
— Рехнулась?
— Повторяй.
— Чего ты так боишься?
— Нет, ты не слушаешь: «я…»
— Да не буду я такую ерунду говорить.
— Необязательно пересказывать все, что было, хватит общих слов, — скрестила руки на груди.
— Каких еще общих слов?
— Просто пообещай и все.
Он также скрещивает руки на груди, чуть ли не угарая. Ему кажется это нелепым.
— Просто скажи: «Я обещаю, что никому не скажу о том, что… было. Между нами. Вчера и сегодня», — чувствую уже, что разговор исчерпывается, но хочу услышать это от него.
— Ладно, хер с тобой. Я обещаю, что никому не расскажу о сегодняшней ночи.
— И утре. Или точнее дне.
— И об утре.
— Спасибо.
— Да пожалуйста.
Надеваю свои туфли на небольшом каблуке. Надо было все-таки надеть кроссовки, теперь буду страдать всю дорогу. Или хотя бы надо отойти подальше и там вызвать такси, когда пойму, в какой части города нахожусь и на какой улице.
— Что ж, — я решаю закончить весь этот сыр-бор. — Меня здесь не было.
— Не было
— И мы не знакомы. Вообще: никак и никогда.
— Вот со всеми бы так, — скептически бросает он.
— Только открой дверь, а то ключи… там остались.
Саша через секунду возвращается с ключами, быстро открывает все замки, дергает ручку. Я говорю ему «прощай». Не понимаю, зачем я тяну, ушла бы и все. Сам он ничего не говорит. Он просто небрежно махнул рукой на прощание и ушел свою комнату, напевая что-то мне неизвестное, так беззаботно:
— Если б со мной ты поладила, то будут кроватка и ягода-а…
Дальше уже его не слышу и накидываю сумку на плечо, убрав в нее грязную салфетку. И выхожу из квартиры. Он даже толком не попрощался!
Сейчас мне бы очень пригодились наушники, что отключиться от реальности. Но нет, я их с собой не взяла, значит, буду слушать все, что происходит вокруг. Отголоском в голове Сашин голос напевает эту одну единственную строчку.
Стою минуту, не отходя от двери. Оборачиваюсь к ней, но в подъезде тишина. Из квартиры тоже ни единого звука. Я ухожу вызывать лифт, потому что вид из окна не обманул меня, и цифра девять на стене явно намекает на то, на каком я на этаже. На каблуках, с похмельем и грызущим чувством внутри нажимаю на кнопку вызова лифта.
Приходит СМС от папы: «Не забудь про завтра. Целую». Очередной семейный ужин, когда все родственники собираются вместе, чтобы накопить информации сплетен, а потом перемывать всем косточки. Сколько недовольно не вздыхай, а мне придется пойти туда.
Когда приехал лифт, я захожу в него, отправляя папе ответ: «Приду только ради маминых булочек». Двусмысленно получилось.
Нажимаю на кнопку первого этажа, горит еще одна на третий этаж. Отрываю глаза от телефона: со мной еще едет какая-то старушка. Очень знакомое лицо. Ну конечно же! Вчера, пока мы ехали в лифте, она поднималась с нами наверх. Но зашла почему-то с другого этажа, не с первого. Пока Саша прижимал меня в углу, целовал в шею и пытался уже здесь залезть под юбку, она что-то бормотала про несуразную молодежь. А когда мы вышли, парень пожелал ей отличного вечера и назвал по имени. Не помню только какому. Мне уже тогда было неудобно. Но я была достаточно пьяна, чтобы сразу забыть об этом. Я его еще тогда спросила, почему тут бабули катаются на лифте в ночное время. «Развлекается», — ответил он. И снова затискал меня уже около своей двери. От воспоминаний пробежали мурашки. Так, хватит.
Стараюсь отвлечься в телефоне, но чувствую ее пристальный взгляд. Она в тех же очках причудливой формы, цветастом сарафане и накинутом на плечи полушубке. Полноватая старушка, забавная на вид, но взгляд ее пробирает до глубины. Сколько раз за сегодня уже чувствую себя полнейшим дном?
— Не ты первая, не ты последняя, — не дает бабуля мне окунуться в цифровой мир. Но говорит спокойно, даже с добротой. — Когда к нам только переехал, было тихо. Такой хороший мальчик был. Здоровался, помогал. Тоне, например. Ее сын тогда не смог приехать, наверняка со своей любовницей загулялся, окаянный. А она все его лелеет. Да, раздолбай, Вадим ее…
Молчу. Старушке, видимо, выговориться некому. Неудивительно тогда, что по ночам катается на лифте. Сама бы сошла с ума от одиночества. Она все рассказывает про Тоню и Вадима. Про его бывшую жену, про нынешнюю. Забавный у нее говор. И как же долго ехать с девятого этажа.
— Ты бы постыдилась, — вдруг резко возвращается к первой теме бабуля. — Тебе детей рожать. Чаво им рассказывать будешь? Про похождения свои?
Лифт, наконец, останавливается на третьем этаже.
— Извините, — еле шепчу, глядя на нее с опущенной головой и теребя змейку у сумки. Сегодня я уже не пьяна и не способна не почувствовать стыда.
— Бог простит, — она выходит, ковыляя, на своем этаже и добавляет: — А Бог всех прощает. Дай тебе Бог.
Дверь закрывается, и я с тяжелым ощущением в груди вздыхаю. Бог-то, может и простит, но смогу ли я сама простить себя и забыть обо всем?
