В этот момент возвращаются Полина и Никита с новыми порциями напитков, и остаток вечера проходит спокойно. Друзья-собутыльники Саши (как их назвала Полина) ушли почти под самый конец, потому что охранники и бармен им мягко намекнули, что если они продолжат себя непристойно вести (они выпивали, напаивали и некоторых девушек, приставая к ним), то придется выгнать их. Было не очень приятно за этим наблюдать. Смотрела, как реагировал Саша, но его взгляд был хоть и устремлен на эту ситуацию, но был равнодушен и не читаем. Ни единой эмоции не вышло на его лице.
Когда все закончилось, Полина с Никитой решили уехать, чтобы успеть собраться и к завтрашней работе, и к завтрашней поездке, потому что едут они на все выходные в соседний город. Саша захотел остаться. Я, было, согласилась, чтобы парочка отвезла меня до дома, но уже около машины, я сказала им уезжать без меня, а сама вернулась к Саше. Он был немного удивлен. Я знаю, что он успел выпить и не сможет отвезти меня, но я была не против и такси.
Парень предложил прогуляться вдоль речки, той самой высохшей, но видевшей мои слезы. Естественно, я согласилась. Наверное, ради этого я и осталась, ради прогулки по свежему воздуху в чьей-нибудь компании. Саша прекрасно для этого подходит.
Было очень спокойно возле речки, сплошная тишина. Мы с Сашей очень медленно идем. Все так безмятежно. И было бы так, если бы не неожиданно выпрыгнувшая лягушка, заставившая меня отскочить в его сторону и схватить парня за руку. Он лишь рассмеялся.
— Да она тебя больше боится, чем ты ее, — говорит Саша, щипая меня за бок. Теперь я отхожу (точнее, отлетаю) от него.
— Эй, никого я не боюсь, — я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, куда ускакала лягушка.
— Давай присядем, — предлагает парень и размещается на первой попавшейся скамейке.
Присаживаюсь рядом, и мы начинаем разговаривать о самом разном. Понимаю, что мне комфортно с Сашей, и я бы ничего не стала менять сейчас. Да даже прошлое не стала бы. Меня радует, что парень стал более открытым. Чувствуется разница между его многозначным взглядом, скрывающим все, что у него накопилось, и взглядом сейчас — никакого лукавства. Ты можешь сказать какую-нибудь фигню, он лишь улыбнется и ответит подобной же фигней. А если не ответит, то мне стоит просто рассмеяться самой, чтобы он понял, что это сказано от балды.
— Ты тоже считаешь, что секс важнее всего? — Ударяет мне в голову спросить это, и я прикусываю губу.
— В смысле тоже? — Саша поднимает уголки губ, сдвигая брови.
— Ну неважно, — отмахиваюсь я, но он еще больше не понимает. Издаю смешок. — Нет, это не про меня, если что. Ну так, твой ответ?
— Нет, наверное, не важнее всего.
— Ну вот и почему тогда ты против отношений? Нет, я не уговариваю изменить свою точку зрения, мне лишь интересно, почему так, — настаиваю я.
— Какая ты любопытная, — тяжело вздыхает парень.
— Ну, Саш, чисто научный интерес.
— Я тебе подопытный кролик, что ли? — Усмехается он. Умоляюще смотрю, наигранно надув губки и заставляя его переключает взгляд куда-то перед собой ненадолго. — Ну, как бы цензурно выразиться… не существует никаких долго и счастливо. Любовь — это иллюзия. Ее не бывает.
— Вообще?
— Вообще.
— А как же Полина и Никита? — Он замолкает, похоже, вопрос застал его врасплох.
— Без понятия, что у них, я в чужие дела не лезу, — он проводит рукой по шее, особенно выделяя крайнее слово.
— То есть любви нет? Вообще никакой?
— Да.
— А как же, например, родительская любовь? Или любовь к животным?
— Ну животных любят, словно они живые игрушки. А родители… на уровне инстинкта.
— Не поняла.
— Всеми людьми движет эгоизм. Кто-то реализует свои эгоистические намерения, воспитывая детей так, чтобы они гордо несли свою фамилию, помогали родителям (в том числе в преодолении одиночества), не совершали их ошибки (опять же: решение своих проблем через детей). А кто-то реализует это по-другому, без детей.
Молчу около минуты. Эгоизм? Да, неизбежное явление, но чтобы заменять понятие любви родителей к свои детям на простой инстинкт и эгоизм, это я не знаю, как нужно заблуждаться. Неужели Саша считает, что и покойный отец не любил его, а реализовывал свои намерения?
— Я с тобой не соглашусь, — мотаю я головой. Парень пожимает плечами и смотрит мне прямо в глаза.
— Тем не менее, существуют детские дома, ты же знаешь, — я сдвигаю брови от его слов. Веское доказательство в пользу его теории.
— Но не все дети попадают туда из-за отказа от них родителей. Тем более, что не все там оказываются, к счастью.
— Но, к сожалению, их там очень много.
Да, я прекрасно это знаю. Если б это не было проблемой нашего общества, у меня не было бы моей работы, но это не значит, что родительской любви нет. Просто у одних не хватило ума позаботиться о ребенке или справиться со своими вредными привычками, а другие — люди нравственные.
— А я все равно верю в любовь. В любую, — говорю я, положив одну ногу на другую. — Она есть.
