Утром она встала пораньше, приготовила нехитрый завтрак — и, оставив Рону записку, ушла до его пробуждения. Слишком трудно это теперь было: завтракать с мужем, снова позабывшим скрыть какой-нибудь след чужих губ, мастерски делать вид, что она ничего не знает и не замечает, утихомиривать сердце, набатом выстукивающее в рёбрах: «неправильно, неправильно, неправильно»…
И думать, думать, думать — о том, о чём ей, давным-давно замужней, думать было нельзя. Об этих глупых, наивных письмах — от того, у кого уже, наверное, была своя жизнь, жена, дети…
Она вышла на улицу, вдохнула морозный декабрьский воздух и аппарировала.
Гарри встретил её радушно. Несмотря на раннее время, он уже был на ногах.
— Северус снова варит какую-то дрянь, — со смешком пояснил он, усаживая Гермиону за стол и наливая ей ароматный чай. — А я не могу спать без его костлявых локтей, тычущихся под рёбра: привык.
— Ты прости, что я вот так, с утра пораньше… — повинилась она, но Гарри только отмахнулся, и зелёные глаза за стёклами очков блеснули мягко и беззлобно.
— Брось, Миона. Ты здесь всегда желанный гость, — привычное сокращение её имени, мягкое и короткое, отдалось внутри вспышкой тепла, и Гермиона улыбнулась. Они выпили ещё по две кружки чая, разговаривая о всякой ерунде, и, хотя проницательный взгляд Гарри несколько раз скользил по её мятому, усталому лицу, он не задал ни одного вопроса — и Гермиона была ему за это благодарна. Только позже, когда она засобиралась на работу, Гарри, допивающий чай, сказал вдруг:
— Ты знаешь… Крам приезжает.
Гермиона застыла соляной статуей. Едва успела изогнуть бровь, едва смогла выдержать прохладный тон:
— Вот как.
— Да… — Гарри рассматривал её с непонятным выражением лица и задумчиво поглаживал пальцами пузатый бок чашки. — Он заглянет к нам, так что ты могла бы…
— Нет! — воскликнула она, сама испугавшись этой своей резкости, и поднялась на ноги. — Спасибо за чай и за разговор, но мне, пожалуй, уже пора.
— Гермиона! — Гарри поймал её за запястье, и она порадовалась одному: что теперь она стояла к другу спиной, и Гарри ни за что не увидел бы, как дрогнули её губы.
— Послушай, — неожиданно жёстко произнёс Гарри, — сколько можно себя мучить? Он писал мне. Спрашивал о тебе, и…
Гермиона вырвалась и, не обернувшись, аппарировала прямо из кухни.
На работу она в этот день не пошла. Отправила в Министерство Патронуса, сославшись на болезнь. И — снова сидела с этими своими драгоценными письмами, выученными наизусть, гладила пальцами, думала, думала, думала…
Что она теряла? Самоуважение? Самоконтроль? Что это значило перед возможностью увидеть Его…
И в то же время — было страшно. Будто бы та жизнь, от которой она отказалась в угоду чувству долга, могла свести её с ума, вскружить ей голову. А может, могла и вправду — кто знал? Но последние месяцы, даже годы, проведённые в бесконечном самокопании, будто подталкивали её к принятию верного решения — она же всего чуть-чуть, одним глазком. Может, Виктор приедет с женой, и тогда, увидев его счастье, Гермиона успокоится; упущенный безвозвратно шанс будет легче пережить.
Письмо с двумя словами — только «я согласна» — унесла к Гарри верная рыжая сова тем же вечером. Ответное пришло почти сразу же, будто он ждал и надеялся. Гермиона отчего-то дрожащими руками развернула конверт.
Гарри писал, что очень рад и что будет ждать её послезавтра к ужину. Гермиона неверяще прижала ладони к горящим щекам и прикрыла глаза.
Она была так рассеяна, что едва успела спрятать письма — и крамовские, и это, от Гарри — до прихода Рона. Прикинулась читающей, чтобы не разговаривать с мужем, но буквы перед глазами расплывались, и она не запомнила ни строчки. Рон с ней даже не поздоровался — будто бы они были друг другу совсем чужими.
Её неожиданно потрясла мысль, которая давным-давно должна была посетить её: они же и есть чужие. Совершенно чужие люди…
Она покрутила кольцо на пальце, открыла было рот, чтобы позвать Рона, чтобы сказать ему, чтобы…
Вовремя одёрнула себя. Какая глупость! Разве могла она идти на такой риск — рушить свою несчастливую, но давно устоявшуюся семейную жизнь из-за призрачного, совершенно невозможного шанса, из-за встречи с тем, кто, надо полагать, давным-давно о ней позабыл?
Во рту отчего-то было горько.
Гарри как-то сказал ей, что вся эта мишура, все эти игры с Джинни, попытки любить её так, как от него ждал весь мир, были сродни предательству самого себя. Что он никогда ещё не чувствовал себя таким свободным, таким настоящим, таким искренним, когда обменивался кольцами со Снейпом. Что, в конце концов, эти его отношения, эта его жизнь с человеком, которого меньше всего желали видеть рядом с национальным героем, были самой честной вещью, когда-либо сделанной им…
Гермиона не хотела сравнивать себя с Гарри, но невольно — сравнивала.
И получалось не в её пользу.
