Ночью Рон повернулся к ней лицом и робко положил ладонь ей на плечо. Гермиона закрыла глаза, задышала ровнее, притворяясь спящей, едва удержала себя от отчаянного порыва дёрнуться, уйти из-под этой ненужной, горькой ласки. Рон за спиной молчал, только тяжело дышал ей в затылок. Через несколько секунд пытка прекратилась — его ладонь исчезла, и мягко спружинил матрас, освобождённый от части веса.
Куда её муж пошёл посреди ночи, Гермиона не знала. Догадывалась — но не знала, нет, не хотела знать. Они теперь были друг другу будто бы никем, но всё равно: знать об изменах абстрактно, без привязки к конкретным лицам, было легче. Она не вынесла бы, узнай она, с кем именно трахается её муж. В конце концов, и у неё ещё оставалось пресловутое самоуважение.
Гермиона не запомнила, как пролетели отпущенные ей сутки. Просто вдруг очнулась, вынырнула из липкого марева — и обнаружила, что через три часа ей надлежит быть у Гарри. И вдруг захотелось выглядеть намного лучше, чтобы у Виктора во взгляде мелькнула не жалость, нет, Гермиона бы не перенесла этой жалости. Пусть будет что угодно, пусть будет ностальгия или светлая грусть — но не жалость. Она решительно встала перед зеркалом — и прижала ладони к щекам. Вот чем она стала? Удивительно, как мало внимания она уделяла себе: обветрившаяся кожа, искусанные губы, синяки под глазами… морщинки-лапки возле глаз, сразу прибавившие ей добрых пять лет возраста. Неопрятная пышная шевелюра.
— Ну уж нет, миссис Уизли, — сказала она самой себе, и от этого «миссис Уизли» её вдруг затошнило, — это никуда не годится.
Ровно через три часа Гермиона взмахнула палочкой и аппарировала к крыльцу дома Гарри и Снейпа. Постояла пару секунд, оглядываясь, вдохнула запах зимы. И решительно постучала в дверь, пообещав себе ни за что, ни при каких обстоятельствах…
Как бы то ни было, с кем бы ни связал свою судьбу Виктор Крам, она могла притвориться счастливой. Могла — и собиралась. К чему ему, наверняка давно женатому, было знать о её глупой многолетней тоске?
Нет, к дракклам, к дракклам.
Открыл ей Снейп. Вот уж кто не менялся с годами — то же суровое узкое лицо с длинным крючковатым носом, тот же застёгнутый на все пуговицы сюртук, те же неопрятные чёрные волосы, в которых теперь начинали просвечивать ниточки седины. Глаза у него были ужасно холодные, но Гермиона знала уже — успела привыкнуть за столько лет, — что он рад её видеть и что просто не умеет этого показывать.
— Добрый вечер, Северус, — вежливо произнесла она, переступая порог, и Снейп галантно протянул руку, забирая у неё тяжёлую зимнюю мантию.
— Добрый вечер, мисс Грейнджер, — сухо отозвался он, по какой-то своей стародавней привычке обращаясь к ней официально.
— Миссис Уизли, — привычно поправила Гермиона, но Снейп только хмыкнул. И уголки его губ — или это ей только показалось? — дёрнулись в намёке на ироничную усмешку.
— А Крама ещё нет, — виновато сообщил Гарри, когда она, дрожащая внутри от волнения, появилась в гостиной, — опаздывает.
И Гермиона разом как-то обмякла в кресле, потому что, вот в чём дело, нервничала она ужасно — любая бы нервничала на её месте, и искусный макияж и красивое платье никак не помогали.
— Замечательно выглядишь, кстати! — Гарри выглядел смущённым: и оттого болтал в три раза больше. А надет на нём был совершенно дурацкий маггловский свитер с оленем, и Гермиона внезапно поняла, что вот же, вот же — совсем скоро Рождество. А она забыла… совсем забыла.
— Спасибо, Гарри, — мягко отозвалась она и благодарно приняла чашку чая. Но не успела сделать и глотка — раздался стук в дверь, а через несколько мгновений в гостиной появился Виктор Крам.
И время остановилось.
Он так изменился — раздался в плечах, возмужал ещё больше, лицо его, будто выделанное из камня, стало ещё резче, словно ветер обточил черты; на его меховой шапке и мантии таял снег, и Гермиона с какой-то нелепой нежностью подумала, что он забыл о высушивающем заклинании, и рядом появился недовольный Снейп, прочитавший гостю короткую, но поучительную лекцию о необходимости снимать верхнюю одежду в прихожей, и Крам смутился, Мерлин правый, почти до румянца, и…
Гарри коснулся её руки, и она едва не подпрыгнула.
— Дыши, — с плутоватой усмешкой шепнул он.
И Гермиона дышала.
Дышала — весь этот бесконечный, сладкий, как тягучий пирог из патоки, вечер, дышала, пока они — все вчетвером — вспоминали какие-то совершенно сумасшедшие и глупые вещи из далёкого-далёкого четвёртого курса, и ей было одновременно легко и тяжело… и Виктор посматривал на неё из-под густых чёрных ресниц, и ей хотелось, чтобы он назвал её, как тогда, нелепо и с акцентом: «Герми-вонна».
— И всё же это было просто здорово! — весело сказал Гарри. И вдруг стрельнул глазами в сторону Крама. — Ну, а ты, Виктор, надолго к нам?
Крам медленно кивнул. Он оказался по-прежнему немногословен и отвечал односложно, и у Гермионы сердце заходилось каким-то глупым лихорадочным стуком от мысли о том, что в письмах он был совсем, совсем другим… и болело, болело, болело. Не болело столько лет! — и на тебе.
