А! Я уже видел ужасные пропасти, где виновные сущности окликали друг друга печальными голосами; я видел, как плакали искры, падавшие с Небосвода в долины возмущения; я открывал для себя многочисленных сущностей, охваченных странными галлюцинациями в исправительных палатах; но здесь…
Были ли мы в ожидании «тёмной сельвы»[8], на которую ссылался Алигьери в своей бессмертной поэме?
Жалобные голоса, затерянные во тьме, разрывали мне сердце, поднимаясь к дымному небу! Нет, нет, это были не только жалобы и стоны; по мере того, как мы приближались, опускаясь всё ниже, шум менялся; мы также слышали взрывы смеха и проклятий.
Мы остановились на обширной болотистой долине, где терялись вдали множество групп развоплощённых сущностей, в ужасном беспорядке, в общей картине тысяч умалишённых, отделённых друг от друга, или собранных в банды, в соответствии с типом нарушений, свойственных им.
Невозможно было вычислить протяжённость огромной долины, и хотя для подобных оценок существовали топографические знаки, туман был слишком плотным, чтобы можно было просчитать расстояния.
Мы прошли несколько километров в горизонтальном плане, а когда очередной участок снова склонился, приоткрывая другие дали, указывающие на пропасти, сестра Сиприана и наши коллеги радостно распрощались с помощником и со мной, показывая, что вернутся за нами через шесть часов.
Обнимая меня, директриса любезно сказала:
— Я желаю тебе всевозможных успехов в обучении, друг мой. Когда мы вернёмся, ты расскажешь нам о своих впечатлениях.
Я улыбнулся, очарованный таким щедрым проявлением заботы.
Несколькими мгновениями позже Кальдераро и я остались одни в мрачной огромной пустыне, населённой странными жителями.
Вокруг слышались бесконечные и сложные разговоры. Мне показалось, что этот «развоплощённый народ» не отдавал себе отчёта о своём собственном положении, насколько я мог судить об этом с самого начала.
Компактные толпы мучимых душ барахтались в какой- то вязкой субстанции на почве, где мы проходили, а недалеко от нас копошились собрания безумных Духов в нескончаемых мелочных ссорах.
Картина действительно впечатляла своими инфернальными чертами, окружавшими нас. Отмечая печаль большого количества этих несчастных братьев, я не мог сдерживать своих глубинных размышлений, возникавших во мне.
Группы здешних несчастных не осознавали страданий друг друга. Некоторые группы волитировали[9] на малой высоте, словно чёрные вороны, более чёрные, чем сама чернота, окружавшая нас, в то время, как огромные сборища несчастных блуждали, притянутые к почве, словно птицы с обломанными крыльями… Как можно было объяснить всё это?
Я начал свои расспросы, обращаясь к инструктору:
— А видят ли нас эти несчастные приговорённые?
— Некоторые — да, но они не придают больше всему этому значения; они очень заняты сами собой; они поселили в своих сердцах пренебрежительные чувства, и им ещё не скоро можно будет освободиться от них.
— И все эти сущности остаются покинутыми, предоставленными самим себе?
— Нет, — терпеливо ответил Кальдераро. — Многочисленные двери помощи и школы открыты здесь, в месте, где многие личности практикуют самоотречение. Здесь обращаются со страждущими и измученными индивидуумами в соответствии с возможностями той пользы, которую они демонстрируют.
На его лице появилось выражение благожелательности, и он сказал:
— Низшие зоны никогда не останутся без санитаров и учителей, так как одна из самых больших радостей Небес — это опустошение зон ада.
Видя, как группы существ перемещаются по воздуху, практически касаясь нас, я вспомнил, что в нашей колонии способности к таким полётам обычно не использовались, чтобы не ранить тех, кто ещё недостаточно развит; но… здесь? Существа с низким уровнем развития перемещались по воздуху, хоть и довольно низко над землёй.
Но Кальдераро объяснил мне:
— Не удивляйся. Волиция зависит, в основном, от ментальной силы, накопленной интеллектом; тем не менее, важно отметить, что высокие взлёты души становятся возможными только когда возвышенный интеллект соединяется с возвышенной любовью. Существуют извращённые Духи с огромной волитивной способностью, хотя им это запрещено делать в низших проявлениях. Это учителя с огромной силой рассуждения, и они манипулируют определёнными силами Природы, но без характерных черт возвышенности в чувствах, что им запрещено в высоких восхождениях. Но что касается сущностей, ещё неспособных использовать эту силу, и которым разрешён проход в нашу духовную колонию, то такой феномен вполне естественен. Намного легче принимать сущности с более сильным потенциалом любви и ограниченным интеллектом и переживать с ними общий эволюционный процесс, чем давать обитель высоко интеллектуальным людям без любви к себе подобным; С этими последними общая жизнь, в созидательном смысле, практически невозможна. Но в главе о волиции надо видеть природные восхождения: вороны летают низко, выискивая останки в пишу, в то время, как ласточки летают на больших высотах, ища весну.
Услышав такое сравнение я спросил, вспомнив о земных вливаниях: