Хотя летом светская жизнь затихала, ибо дворяне удалялись на природу и изображали из себя селян; все же то один из них, то другой нет-нет да и устраивал какой-нибудь праздник, чтобы скрасить долгую череду монотонных дней и пустых вечеров. В этом году, однако же, ни семейство Орландис, возможно, чувствовавшее неловкость своего положения из-за унижения Льюизы, ни семейство Монтис с отощавшим кошельком, ни семейство Суреда, сильно пострадавшее от конфискаций в Сежеле, не организовали никакого торжества. Наместник короля заподозрил, что ко всем этим причинам добавлялась еще одна: никто не хотел его приглашать. Единственной церемонией, на которой он присутствовал, была свадьба племянника. Хотя она справлялась в узком кругу и молодых венчал духовник донны Барбары – маркиз разубедил Себастья просить об одолжении епископа, желая избежать его отказа и нового оскорбления, – дон Антонио Непомусено явился на торжество при полном параде. Несмотря на жару, он облачился в новую мантию, ибо ему как высшему представителю королевской власти на острове полагалось ее носить. В качестве подарка маркиз предложил племяннику на выбор одну из тканых золотом фламандских шпалер, которые он привез из Мадрида, чтобы украсить покои своего дворца, и которыми все так восхищались из-за их неслыханной цены. Себастья Палоу предпочел ту, что изображала похищение Европы, однако пухлые телеса нимфы пришлись не по вкусу его будущей жене. Хотя жених прежде никогда не обсуждал с невестой подобных вопросов, он предположил, что она, при ее набожности, видимо, не большая поклонница обнаженного женского тела. К тому же, учитывая ее собственное телосложение, – дама была тощей и плоской, как сушеная селедка, – не исключено, что она на дух не выносит женщин, непохожих на нее, неважно, живые они или нарисованные. В конце концов Себастья выбрал Вулкана, пускавшего огонь изо рта и окруженного помощниками в кузне, скорее напоминавшей преисподнюю. Сия шпалера показалась ему вполне подходящей. Обнаженные торсы выписанных на ней кузнецов вряд ли способны были возбудить Барбету, а сам гобелен был достаточно роскошным, чтобы достойно украсить любую из многочисленных зал для пышных приемов в доме его жены, который она унаследовала от первого мужа и в котором молодые намеревались поселиться после свадьбы.
Первые октябрьские ливни (молитвы епископа, хотя и с опозданием, наконец-то возымели действие) задержали на несколько дней переезд наместника короля из дворца. Этим процессом руководила лично маркиза. Она действовала со знанием дела и с большим тщанием, особенно тогда, когда речь шла о ее личной собственности. Бесчисленные портреты ее предков, чьи лица скорее напоминали посмертные маски, до того они выглядели изнуренными, были перевезены в дом маркизы в Сьютат. Шпалеры же и мебель были отправлены на веренице подвод в Сон Гуалба и там оставлялись нераспакованными до той поры, пока маркиз не решит, раздать ли их сыновьям или оставить себе и через несколько месяцев, приведя в порядок еще парочку-другую залов, выставить напоказ так, как они того заслуживают. Маркиза никак не могла согласиться с тем, чтобы фрески, писанные рукой Чапини, остались во дворце. Лишить себя созерцания этого шедевра, вызывавшего у нее столь сладостные воспоминания, казалось ей настоящим преступлением. Она не давала покоя мужу, требуя любым способом забрать с собой потолок, хотя бы по кускам. Маркиз, однако, даже слушать ее не стал.
Долгожданные октябрьские дожди несколько смазали впечатление от торжеств в честь прибытия нового наместника короля, сеньора маркиза де ла Каста. Желая успокоить обманутых в ожиданиях и разобиженных мастеровых, так надеявшихся на заказы по случаю визита королевы, Большой совет Майорки чуть не разорился. На главной площади, поросшей травой и покрытой кое-где лужами, дворяне, разодетые в блистательные голубые, зеленые, красные и белые костюмы хвастались не только присущей им галантностью, но и мастерством майоркских портных. Маркиз де ла Бастида дал торжественный бал, на который собралось множество гостей, и дамы смогли обновить свои наряды из шелка и тафты. Власти ждали, когда же наконец прекратится дождь, чтобы отдать приказ начать праздничную иллюминацию всех улиц Сьютат и зажечь повсюду факелы и костры. Деньги, отпущенные на освещение, уже были потрачены, и проявлять бережливость не имело смысла
