– Имя? – слышит он голос обвинителя. И дальше по порядку: возраст, происхождение, занятие, кто родители и родители родителей, все ли были евреями… Первый допрос закончен. Он длился несколько минут.
Главный инквизитор звонит в колокольчик, и появляется служащий в сопровождении слуги. Вальса выводят из комнаты.
По счастью, перерыв оказался недолгим. Заключенного приводят вновь. Обвинитель продолжает:
– Ты знаешь, почему тебя арестовали?
– Точно не знаю, но догадываюсь, ваше преподобие: вы, ваши милости, полагаете, что на мне лежит ответственность за неудавшийся побег. Это так и есть. Я один его задумал и постарался осуществить. Я один решал, кто должен уехать, а кто остаться. Я заплатил капитану из моих собственных сбережений.
– Это еще надо проверить, – прервал его обвинитель. – Ты слишком много о себе воображаешь, Вальс. Кое-кто еще участвовал в преступлении. Но сейчас я хочу, чтобы ты ответил: почему вы хотели сбежать?
– Мы хотели в Ливорно жить лучше, чем здесь, без мучений. Тем более что многие из нас вели с тамошними людьми торговлю. Мы везли туда шерсть, шелк и даже зерно. А те, кто после конфискаций так и не нажил здесь вновь добра за десять лет, намеревались открыть в Ливорно лавки, чтобы поправить дела. Это ведь свободный город.
– А других причин не было, Вальс? – снова прервал его обвинитель придирчивым тоном и заговорщицки улыбнулся остальным членам святого суда. Однако даже улыбка не стерла с его лица кислого выражения. – Только не говори, что эта – единственная… Конечно, нам известно, что евреи ради денег готовы на все, но в данном случае дело было не только в них…
– Я не могу сказать про всех, Ваше преподобие. Спросите их самих. Но что до меня, то, разумеется, не только в них.
– Ты признаешься, что для тебя дело было не только в деньгах? – ликуя, набросился на Вальса обвинитель – так, словно он в смертельном прыжке настиг добычу. – А в чем еще?
– В том, что я хочу без страха говорить о моей вере и спокойно следовать заветам моей религии.
– Так ты признаешь, что ты иудей?
Габриел Вальс ответил не сразу. Он снова посмотрел в окно. В квадрате ясного голубого неба мелькали черные точки далеких птиц.
– Ты признаешь, что ты иудей? – вопрос прозвучал еще настойчивей.
Узник посмотрел прямо в лицо обвинителю. Тот устремил на него взгляд, силясь придать себе свирепости гепарда, однако больше напоминал скунса.
– Да, ваше преподобие. Признаю.
Члены святого суда беспокойно заерзали в креслах. Казалось, заявление Вальса наконец-то заставило их очнуться от дремы. У всех на лице проступило выражение горячего рвения в борьбе за свою веру. Они смотрели на Вальса без малейшего сострадания. Любой был готов наброситься на смертельного врага, который заявляет о своем преступлении безо всякого стыда и совести, так же спокойно, как если бы говорил с ними о хорошей погоде или о наконец-то наступившей жаре.
– Но разве ты, как и остальные жители Сежеля, не крещеный? А значит, не можешь не следовать христианским законам.
– Моих предков крестили насильно.
Судебный следователь торжествующе улыбнулся: он поспорил с коллегами, что Вальс будет строить все свои доводы именно на этом утверждении.
– Столь великую милость, как крещение, нельзя считать насилием! – вмешался главный инквизитор, хотя обычно он хранил молчание: допрашивать заключенного обязан был обвинитель. – Твои предки могли уйти с христианских земель. Уйти – или позволить себя убивать, как Маккавеев.
– Это разрешили евреям в 1435 году, ваше преподобие! – воскликнул Вальс, приходя в гнев. – Что же до нас, то мы были лишены возможности выбора. Впрочем, я полагаю его несправедливым. Надо быть слишком сильным человеком, чтобы предпочесть смерть. Крещение и смерть не сопоставимы, они не уравнивают друг друга на чаше весов…
– Не хотите ли продолжить вы, ваше преподобие? – спросил обвинитель главного инквизитора. Однако увидев, что тот отрицательно покачал головой, сам продолжил допрос. – Значит, ты признаешь, что ты вероотступник? Тебе известно, что вероотступничество – худшее из преступлений? Что ты, тайный иудей, – в сто раз хуже, чем самый закоренелый лютеранин, чем любой еретик? Еретики нарушают лишь один из пунктов христианской религии, а тайные иудеи отрицают ее начисто.
